Проза коллеге увольняется

Добавлено: 04.02.2018, 11:43 / Просмотров: 74493





От Чернобыля до Фукусимы, часть 1-я

Н.В.Карпан

От Чернобыля до Фукусимы, часть 1-я

Документальная повесть

КИЕВ

С. ПОДГОРНОВ

Н.В. Карпан

К21 От Чернобыля до Фукусимы. - К.: С. Подгорнов, 2011 - 262 с: илл.

ISBN 966-7853-00-4

В своей новой книге «От Чернобыля до Фукусимы» инженер-физик Николай Карпан приводит множество неизвестных фактов о двух самых масштабных авариях на атомных станциях. Имея большой опыт работы на АЭС разных типов, в том числе и десятилетний стаж на Чернобыльской АЭС (1979-1989), Николай Карпан в полной мере пережил и прочувствовал на себе нюансы жизни «ликвидатора атомных аварий».


Автор захватывающе рассказывает о самых первых часах этих катастроф и проводит интересный анализ данных исторических событий. Николай Карпан хорошо знает людей, о которых пишет. Выпукло и живо описаны моменты работы Правительственной комиссии по ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы и внутренняя жизнь персонала Чернобыльской АЭС. Уникальной является стенограмма судебных заседаний Чернобыльского суда и описание причин взрыва реактора на 4-м блоке. Сегодняшнее состояние международных чернобыльских проектов и описание того, как трагедия Чернобыля превратилась в фарс, никого не оставят равнодушным.

События на японской АЭС «Фукусима» поданы в свойственной автору манере -с понятным каждому описанием событий и с профессиональной оценкой случившегося. Впервые читатель увидит закономерность взрывов японских реакторов, вызванных неадекватными представлениями о сложных взаимоотношениях Человека с Природой и ее могучих силах,  проявляющихся  в природных катастрофах.

Нет и не может быть безопасных атомных реакторов, поскольку в них заложены не только мощное давление и высокая температура, но и смертельная радиация, выходящая из них с недопустимо высокой частотой - каждые 15 лет (четыре запроектных аварии за 57 лет существования  мировой атомной энергетики).

Эта книга - настоящее событие, потому что она написана физиком-профессионалом об экстремальных событиях в его жизни честно, хлестко и без пафоса.

2011ББК 63.3(2)7 К21

Содержание

ВСТУПЛЕНИЕ............................................................................................. 5

Часть 1. НАЧАЛО KАТАСТРОФЫ............................................................ 6

Взрыв, убивший город.......................................................................... 6

ЧАЭС. Первые часы после взрыва.................................................... 15

Первые дни новой реальности......................................................... 24

Страна напряглась............................................................................. 44

Наука требует жертв......................................................................... 56

Графит не горел............................................................................... 74

Сколько ядерного топлива хранит «саркофаг»........................... 76

Kого победила наука....................................................................... 78

Мы не будем рабами атома............................................................ 79

Часть 2. ТРАГЕДИЯ СТАНОВИТСЯ ФАРСОМ................. 103

Kак реактор РБМK готовили к взрыву....................................... 103

Досудебная экспертиза аварии..................................................... 104

Открытый суд в закрытой зоне..................................................... 114

Приговор.......................................................................................... 186

Kомментарий автора....................................................................... 196

Часть 3. АТОМНОЙ ЭНЕРГЕТИKЕ НЕ ОТМЫТЬСЯ ОТ ЧЕРНОБЫЛЯ 207

Мировоззрение меняется............................................................... 207

Kак проектируются опасные объекты........................................... 209

Для чего развивали атомную науку............................................... 213

За фасадом мирных АЭС................................................................. 215

ISBN 966-7853-00-4 © Н.В. Карпан, 2011

Часть 4. МЕЖДУНАРОДНЫЕ ЧЕРНОБЫЛЬСKИЕ

ПРОЕKТЫ......................................................................... 221

Статус ХОЯТ-1 в списке Чернобыльских проблем........... 222

«Памятник» коррупции по имени ХОЯТ-2...................... 224

Проект АРKА, или «Укрытие-2»....................................... 227

Опасные инициативы власти в Чернобыле..................... 238

Часть 5. ФУKУСИМА - СЕСТРА ЧЕРНОБЫЛЯ................... 241

Развитие аварии................................................................. 241

Kто виноват?........................................................................ 249

Заключение.......................................................................... 258

Вступление

Никогда не думал, что в моей жизни произойдут события мирового масштаба, и что мне придется делать много черной и трудной работы, чтобы остаться человеком в этом месиве.

Чернобыльская катастрофа массивным катком прокатилась по континентам, государствам и по судьбам миллионов людей. Только одна Украина потеряла полмиллиона своих граждан (в книге есть документальное подтверждение), не считая урона здоровью ее соседей и их экономике. Сегодня можно совершенно точно сказать, что к авариям такого масштаба, как Чернобыльская, не была готова даже сверхдержава СССР. Не явилась исключением и Япония, переживающая сейчас последствия аварии на АЭС Фукусима, которые еще полностью не проявились и могут иметь очень тяжелое развитие. Поэтому главное, что я хотел показать читателю в этой книге – это недопустимость слепой веры государству и могуществу его аппарата, что человек должен верить только в себя и должен уметь вытащить себя за волосы из любой передряги. Нельзя быть равнодушным к тому, что происходит в жизни страны проживания под названием Родина. Нельзя позволять некомпетентным чиновникам и правителям ломать наши жизни через колено, как это делало Политбюро ЦК КПСС с чернобыльским персоналом.

НАЧАЛО КАТАСТРОФЫ

Взрыв, убивший город

С 21 апреля 1986 года я был в Москве, в служебной командировке. Обратный билет домой, в город Припять, был куплен на пятницу 25 апреля. Но в четверг утром неожиданно и сильно у меня разболелась голова, эту боль в течение дня не удалось снять даже таблетками. Появилось желание вернуться домой.

Быстро закончив служебные дела, вечером поехал на вокзал, переоформил билет и сел в поезд, чтобы уехать домой на день раньше. К проза коллеге увольняется моему удивлению, головная боль прекратилась, как только поезд тронулся с места. Посчитав это хорошим знаком, я лег спать, и утром 25 апреля был в Припяти.

Это был последний рабочий день недели, пятница. Погода была чудесная, по-летнему теплая, солнечная и безветренная. Зайдя с вокзала домой, я сразу позвонил на работу своему начальнику, шефу отдела ядерной безопасности Александру Гобову. Он сообщил мне, что первые три энергоблока работают на номинальном режиме, а четвертый к концу дня остановят на планово-предупредительный ремонт. Узнав, что моя командировка завершилась успешно, он предложил мне в этот день отдохнуть. После недельного отсутствия я был рад провести день в семье, моему сыну тогда было всего три года, а дочке один коллеге год. День пролетел мгновенно, поздно вечером все легли спать, не предполагая, что следующий день надолго сломает привычный порядок жизни…

Как я узнал о взрыве

Четыре часа утра, настырно звонит телефон. Встаю. Звонит Алла Лесовая, наша родственница из Чернобыля. Учительница, предельно выдержанная и тактичная женщина, переживая за внеурочный звонок, с тревогой спрашивает - что случилось на станции? По ее словам, двое мужчин (соседи по дому) приехали раньше времени с работы (ночная смена) и переполошили весь дом. Они работали на строительстве блоков №5 и №6 ЧАЭС и были свидетелями взрыва на 4-м блоке. Я начал уверять ее, что никакого взрыва быть не могло. Рассказал, что звонил в пятницу на станцию и узнал, что четвертый блок к ночи будут останавливать. А перед остановом обычно выполняют проверку работы систем безопасности, в том числе открытие главных предохранительных клапанов с выбросом в атмосферу большого количества пара, что создает шумовые эффекты похожие на взрывы. Алла немного успокоилась, но у меня самого в душе поселилась какая-то тревога, и я решил прояснить ситуацию.

Окна нашей квартиры выходили на запад, в противоположную от ЧАЭС сторону, поэтому увидеть что-либо на станции из окна было невозможно. Решил позвонить на щит управления четвертым блоком. Странно и необычно - все телефоны молчали. Позвонил на третий блок – старший инженер управления реактором Константин Рудя поднял трубку и скороговоркой сказал, что «взрывом снесло крышу над четвертым блоком, состояние самого реактора неизвестно, но радиационный фон очень большой. Масштабы разрушений еще определяются, и для недопущения неприятностей на соседнем энергоблоке №3 его готовят к останову». Я не стал дальше мучить Рудю вопросами, на которые у него вряд ли были ответы, и выбежал из дома на улицу. Взгляд в сторону станции - контур зданий другой… вместо крыши реакторного отделения неровный провал…

Первая мысль – нужно срочно ехать на работу! Только там я смогу узнать, что и как случилось, только там можно определить истинную степень опасности для АЭС, города и семьи! Почему-то именно в такой последовательности выстроились тогда приоритеты, вот какая сила была у советского воспитания...

И вот я уже мчусь на велосипеде кратчайшим путем, проехал крайние дома города, углубляюсь в лес между городом и ЧАЭС. «Стой! Куда?» – навстречу неожиданно выпрыгнул милиционер. Слева вижу еще одного, они живой цепью перекрыли выходы из города на станцию. Никакие доводы и уговоры их не убедили, напрасно я пытался им доказать что исполняющий обязанности заместителя начальника отдела ядерной безопасности там крайне нужен, меня решительно завернули обратно. По их словам все, кто должен быть на работе, уже находятся там.

Ладно, будем прорываться иначе. Вернувшись в город, звоню домой своему начальнику Гобову. Он спал, об аварии ничего не знал, его - начальника отдела ядерной безопасности - тоже не вызвали на работу аварийным оповещением! Что ж это за авария такая, целого блока нет, а специалисты по физике реакторов и ядерной безопасности в неведении сидят по домам, как будто план аварийного оповещения кто-то отменил!

Бегу к Гобову, от него дозваниваемся на АЭС директору Брюханову, объясняем невозможность самостоятельного приезда и просим служебный транспорт. Он предложил приехать на работу вместе с начальником ЧПНП (Чернобыльское пуско-наладочное предприятие) Игорем Александровым, за которым уже выслана директорская машина. Мы вышли к дороге, где на выезде из города ждал, предупрежденный нами, начальник ядерно-физической лаборатории Анатолий Крят. Так, вчетвером, мы и приехали на ЧАЭС в восьмом часу утра, и сразу зашли в бомбоубежище под станцией, где располагался штаб ГО (гражданская оборона) и находилось начальство – директор, главный инженер, секретарь парткома, их заместители и руководители некоторых подразделений.

Первое, с чем я столкнулся в бункере, и что мне показалось очень странным, - это отсутствие какой-либо определенной информации. Нам ничего не рассказали о случившемся, о масштабах разрушений на энергоблоке, о состоянии реактора и систем безопасности, о выполняемых и запланированных работах! Отсутствовала схема загрязнения территории станции и ее помещений радиоактивными веществами. Да, произошел какой-то взрыв, но о людях и их действиях, совершенных в ту ночь, мы не имели ни малейшего представления, хотя сменный персонал работал по локализации аварии с момента взрыва.  В бункере ГО нам ничего не рассказали о том, что произошло в реакторном зале, что делается в машзале, кто из людей там был, сколько человек эвакуировано в медсанчасть, какие там, хотя бы предположительно, дозы…

Все присутствующие в бункере разделились на две части. Часть руководителей находилась в заметно заторможенном состоянии - директор, главный инженер. Но были и те, кто пытался как-то повлиять на обстановку, активно на нее воздействовать. Изменить ее в лучшую сторону. Таких было меньше... Что же произошло в эту ночь?

Вот что мне, постепенно, удалось узнать - примерно в половине второго ночи произошел взрыв на 4-м блоке. Его наблюдали несколько десятков людей, работавших на площадке рядом со станцией или случайно оказавшихся рядом. Это и охрана, и строители, и рыбаки ловившие рыбу в пруде-охладителе и на реке Припять. Тех, кто видел взрывы и начало катастрофы со стороны, было не много, около десяти человек. Свидетельства их очень важны. Мне впоследствии удалось побеседовать с теми из них, кого удалось найти, и записать их рассказы. Эти свидетели не пострадали от прямого действия взрыва, в виду удаленности от него, но облучение, конечно, получили.

Приведу фрагмент одного из свидетельств. На пруде-охладителе рыбачили двое работников ЧАЭС, хорошо знающих географию станции. Услышав первый взрыв, они обернулись в сторону энергоблоков. В это время раздался второй, особенно мощный удар, похожий на звук преодоления звукового барьера реактивным самолетом. Вздрогнула земля. Они ощутили движение воздушной ударной волны. В ночное небо над четвертым реактором в черной клубящейся туче взлетели искры, раскаленные предметы разной формы. Потом, по мере рассеивания черной пыли, они заметили свечение, освещающее снизу до самого верха высокую вентиляционную трубу (150 м), стоящую на крыше корпуса между третьим и четвертым энергоблоками. Это свечение не было ими идентифицировано как пожар, оно походило на холодное свечение ионизированных воздушных масс.

Привожу показания еще одного свидетеля, Романцева О. А. (): “Я увидел очень хорошо пламя над блоком № 4, которое по форме было похоже на пламя свечи или факел. Оно было очень тёмным, тёмно-фиолетовым, со всеми цветами радуги. Пламя было на уровне среза вентиляционной трубы. Оно вроде как пошло назад, и тут раздался второй хлопок, похожий на лопнувший пузырь гейзера. Секунд через 15 – 20 появился другой факел, который был более узким, чем первый, но в 5-6 раз выше. Пламя также медленно выросло, а потом исчезло, как в первый раз. Звук был похож на выстрел из пушки. Гулкий и резкий”.

Хочу отметить, что и этот свидетель не говорит о пожарах, а только о взрывах и кратковременных всполохах пламени.

В непосредственной близости к взрыву находился инженер Чернобыльского пуско-наладочного предприятия (ЧПНП) Туманов Александр Петрович. Вот что он изложил в своей Объяснительной записке: «Находился с 23ч 30м до момента случившегося в комнате №29 7-го этажа АБК-2. В 1ч 25-27 м услышал гул и ощутил сильную вибрацию здания. Автоматически глянул в окно и увидел следующее – сноп искр (первое впечатление – куски расплавленного металла или каких-то промасленных больших и малых кусков ветоши, которые горят), разлетающихся в разные стороны. Сразу взглядом начал следить за большим «куском», который упал на верхнюю часть крыши здания, на котором расположено основание вентиляционной трубы 3-го и 4-го блоков. Второй кусок упал на крышу реакторного зала блока №3, в место, где расположен аварийный бак СУЗ третьего блока. Третий «кусок» упал на крышу здания ВСРО. После падения два «куска» продолжали гореть равномерно, не разгораясь, и только под трубой пламя начало увеличиваться. Горение продолжалось минут 20-30, точно сказать не могу.

В начальный момент послышался гул, потом треск и два глухих удара (или взрыва, утверждать не могу). Дальнейшее описано выше».

Итак, после взрыва реактора №4, на крышах зданий рядом с блоком были только единичные горящие «куски», которые потухли сами собой примерно через 30 минут.

Взрыв полностью снес крышу и западную стенку реакторного зала (ЦЗ), развалил стену в районе турбинного зала (машзал), пробил обломками железобетонных конструкций его крышу, вызвал небольшие, кратковременные возгорания на кровле ЦЗ блока №3, вызванные падением на кровли фрагментов ядерного топлива. Это были небольшие очаги, для тушения которых нельзя применять воду из-за химических реакций, усиливающих горение. Кстати, при всем желании подать воду на крыши было нельзя по двум причинам – не хватало давления насосов для поднятия воды на высоту более 70 метров, и сухотрубы, ведущие на кровлю 4-го блока, после взрыва были пробиты обломками конструкций блока.

Примечание: Науке известно, что порошок (или стружка) металлического урана самовоспламеняется на воздухе. Загореться может даже двуокись урана (UO2, из которой делают таблетки для топливных кассет реакторов РБМК). В Справочнике Чиркина В.С. «Теплофизические свойства материалов ядерной техники» написано про пирофорность порошка двуокиси урана (размером частиц меньше 0,1 мкм), которая может гореть, доокисляясь до закиси-окиси урана. Исходя из этих данных, выброшенные из реактора, раскаленные взрывом до тысяч градусов мельчайшие фрагменты ядерного топлива вполне могли самозагореться на воздухе, образуя закись-окись урана U3O8. Присутствие воды может только ухудшить картину аварии, с горячей водой и паром уран взаимодействует с выделением взрывоопасного водорода. С падением температуры, при остывании на воздухе (при отсутствии воды и пара), горение урана прекращается.

Ниже дана картограмма расположения фрагментов ядерного топлива, выброшенного взрывом из реактора №4 на крышу энергоблока №3, кровлю блока ВСРО (вспомогательные системы реакторного отделения) и площадку под вентиляционной трубой. На ней отмечено расположение источников излучения - флажками (загрязненные конструкционные материалы с МЭД (мощность экспозиционной дозы) более 200 рентген в час и звездочками (фрагменты ядерного топлива с мощностью дозы гамма-излучения более 1000 рентген/час). В прямоугольниках указана площадь кровель в метрах квадратных. Эти данные датированы 25-м июля 1986 года, они были получены специалистами группы Юрия Самойленко, работа которых завершилась осенью очисткой кровель от радиоактивных веществ. На рисунке нанесено около 40 источников излучения с мощностью дозы более 1000 рентген в час. Это означает, что нахождение там человека в течение часа неизбежно закончится его смертью. Отмечу, что 26 апреля радиационная обстановка на этих кровлях была еще хуже.

Примечание: На северной части кровли действующего 3-го блока даже в 1990 году были обнаружены сохранившиеся с 1986 года фрагменты твэлов, рассыпанные таблетки диоксида урана и другие открыто лежащие ИИИ (источники ионизирующего излучения), с мощностью дозы гамма-излучения на поверхности до 200 Р/час.

Именно здесь, на кровлях, примыкающих к разрушенному реакторному отделению энергоблока №4, пожарные получили смертельное облучение.

Действия пожарных

Вот что рассказывали сами участники событий:

Дятлов А.С., руководитель испытаний, ЗГИС-2 (зам главного инженера 2-й очереди ЧАЭС) (Чернобыль. Как это было. Стр. 62): «Кровли и двух стен ЦЗ как не бывало. В помещениях через проемы отсутствующих стен видны местами потоки воды, вспышки коротких замыканий на электрооборудовании, несколько очагов огня…На кровле третьего блока и химцеха несколько очагов, пока еще небольших…Около помещения резервного пульта управления третьего блока стоят пожарные машины. У шофера одной из них спросил, кто старший, и он показал на идущего человека. Это был лейтенант Владимир Правик, в лицо я его знал. Сказал Правику, что надо подъехать к коллектору пожарного трубопровода, идущего на кровлю. Рядом находился и гидрант для подключения».

Телятников Л.П., майор, начальник Военизированной пожарной части при ЧАЭС (ВПЧ-2) (Андрей Светлов. Пожарники против атома. Как это было ): "Мы осмотрели 4-й блок. Через выбитые панели просматривались кабельные помещения, где пожара не было. Однако из центрального зала хорошо можно было разглядеть не то зарево, не то свечение... Что это? Ведь в центральном зале, кроме "пятака" реактора, ничего нет, гореть - нечему. Мы решили: свечение исходит от реактора. Позвонил на ПСЧ ВПЧ-2 (пульт пожарной части, приписанной к ЧАЭС), доложил обстановку для передачи в Киев...»

Пожарные организовали два участка работы. Участок №1 – крыша машинного зала, место работы пожарных ВПЧ-2 Ивана Шаврея и Владимира Прищепы. Второй участок - крыша 3-го блока. Там первыми работали лейтенанты - начальник караула из ВПЧ-2 Владимир Правик, начальник караула СВПЧ-6 (пожарная часть города Припять) Виктор Кибенок и еще 6 человек.

Участок №1 – крыша машзала (на переднем плане). Рядом с основанием вентиляционной трубы видны кровли зданий, на которых работали пожарные участка №2 (справа от трубы видна кровля реакторного зала энергоблока №3).

Фрагмент участка №2 – кровля рядом с блоком №4. Видны фрагменты активной зоны, выброшенные во время аварии на кровлю здания блока В, на котором стоит вентиляционная труба. Вид дан с северной стороны; справа расположен (и виден, на левом снимке) разрушенный реакторный зал блока№4, слева – кровля реакторного зала блока №3. На правом снимке – более крупный план одной из кровель.

Вот как развивались события на участке №1 (): Прищепа В.А., пожарный 3-го караула ВПЧ-2 - «Мы приехали в ряд "А", машину поставили на пожарный гидрант и проложили магистральную линию к сухотрубам, которые вели на крышу машинного зала. Я по пожарной лестнице полез туда. Когда я вылез на крышу, то увидел, что перекрытия нарушены, некоторые упали. Ближе к постоянному торцу на 4-м энергоблоке я увидел очаг загорания крыши. Он был небольшой. Я хотел к нему подойти, чтобы потушить, но перекрытия шатались. Я возвратился и пошел вдоль стенки по пожарному водопроводу, подошел к очагу и засыпал его песком, так как рукавную линию проложить не было возможности. Затем я возвратился и на пожарной лестнице увидел майора Телятникова Леонида Петровича. Я ему доложил обстановку. Он приказал: "Выставьте боевой пост и дежурьте на крыше машинного зала". Мы выставили боевой пост и с Шавреем И. М. дежурили до утра (до 5 часов утра – К.Н.).».

Эти строчки в своей объяснительной пожарный Владимир Алексеевич Прищепа написал в клинической больнице №6 (Москва) в середине мая 1986 года, через две недели после взрыва 4-го блока. Из них совершенно ясно видно, что пожара на крыше машзала не было. В этой же больнице, в то же время и тоже по причине развившейся острой лучевой болезни, находился Александр Нехаев, старший инженер-механик реакторного цеха ЧАЭС. Он встречался там с Владимиром Прищепой и запомнил его слова о том, что пожарные никогда не простят своему начальнику, майору Телятникову, что он заставил их дежурить на крыше без всякой необходимости, потому что никаких пожаров там не было.

О событиях на втором участке докладывал Лейтенант Правик (выписка из Диспетчерского журнала центрального пульта пожарной связи Управления пожарной охраны УВД Киевского облисполкома, хранящегося в музее):

2.01 – взрыв произошел в реакторном отделении 4-го блока станции. Передал начкар Правик.

2.05 – в результате взрыва порваны сухотрубы и прокладывается магистраль. Передал начкар Правик.

2.08 – подается два ствола «А» на крышу 3-го блока для охлаждения. Передал начкар Правик.

В докладах Виктора Правика нет ни слова о пожарах и возгораниях. В его планах только работа по охлаждению кровель. Работа чрезвычайно опасная, потому что на кровле еще работающего 3-го блока было много фрагментов ядерного топлива с мощностью гамма-излучения более 1000 рентген в час. Кроме того, воздух, которым они дышали, был насыщен топливной пылью и множеством токсичных веществ.

Выписка из Оперативного журнала (музей Чернобыля г. Киев): 3.47 - к месту вызова прибыл, пошли в разведку. Внешних очагов пожара нет, производят разведку. Пострадавшие есть, жертв нет. Передал Мельник (в  3 ч 22 мин к месту аварии прибыла оперативная группа Управления пожарной охраны Управления внутренних дел Киевского облисполкома, возглавляемая майором внутренней службы В. П. Мельником – К.Н.)

С 3 часов 30 минут до 4 часов утра была проведена частичная замена людей на боевых участках № 1 и № 2. Машины скорой помощи всё чаще и чаще увозили тех, кто получил сильное отравление и имел признаки облучения (тошнота, рвота, потеря сознания).

4 часа. На месте аварии сосредоточено 15 оперативных отделений.

4 ч 15 мин – в район аварии прибыла оперативная группа Управления пожарной охраны МВД УССР под руководством полковника внутренней службы В. М. Гурина. Он взял на себя руководство дальнейшими действиями ().

4 часа 20 минут. С учётом уровня радиации решено не подвозить непосредственно к месту аварии прибывающих людей и технику. Их сосредоточивали в 5-и километрах от "объекта". Начали формировать резервы.

Возникает естественный вопрос – если тушить было нечего, зачем пожарное начальство «жгло» в полях смертельной радиации своих бойцов? Зачем рядом с аварийным блоком держали аж 15 оперативных подразделений, которые получали опасные дозы не участвуя в работе? Мне говорили компетентные люди, что в мае 1986 года было открыто следствие по этому вопросу, но оно было закрыто уже к августу 1986 года, когда партия и правительство решили назначить главного подследственного из команды пожарных, майора Телятникова, Героем Советского Союза. После этого уголовное дело о расследовании смерти пожарных было уничтожено, а все документы, в том числе объяснительные пожарных и оперативные журналы были переписаны, т.е. фальсифицированы. То же самое произошло с документами Штаба Гражданской обороны (ГО). Доказательства этих «зачисток» будут приведены в следующих главах.

ЧАЭС. Первые часы после взрыва

Внутри корпусов и помещений ЧАЭС обстановка была кошмарной. Многочисленные очаги пожаров после обрушения кровельных плит возникли внутри машинного зала, в котором стояли турбогенераторы. Внутри этих громадных машин находились тонны горючего машинного масла и взрывоопасный водород. Ситуацию усугубляли фонтаны из кипящей воды и пара, бьющие из поврежденных труб на персонал и электрооборудование, электрошкафы и стойки приборов КИПиА (контрольно-измерительные приборы и автоматика). Вот эти внутренние возгорания от непрерывных замыканий электрических кабелей, перебитых упавшими плитами кровли машзала, представляли самую большую опасность. Здесь нужно отметить, что по правилам, действовавшим на атомных станциях, внутренние очаги огня тушили не пожарные, а персонал работающей смены ЧАЭС.

Для предотвращения опасного влияния аварии на соседний с четвертым энергоблок №3, его остановили через час после взрыва.

Первое, что сделали операторы реакторного зала блока №4 Олег Генрих и Анатолий Кургуз) - закрыли дверь в реакторный зал, вернее, в то пространство под открытым небом, что от него осталось (при этом они были сильно облучены радиацией; Генрих выживет, Кургуз умрет через две недели в Москве, в больнице). Начальники смен цехов собрали всех людей, за исключением погибшего Валерия Ходемчука, и вывели их из опасных мест. Из зоны разрушения вынесли смертельно раненого Владимира Шашенка. Одновременно пятая смена энергоблока №4, которой руководил Александр Акимов, стала делать все, чтобы обеспечить подачу теплоносителя (вода) в реактор. Вместе с Разимом Давлетбаевым он руководил и работой в машзале. Там нужно было срочно вытеснить из генераторов взрывоопасный водород и заменить его азотом, отключить горящие электрические сборки и механизмы, перекачать из турбинного оборудования в специальные емкости десятки тонн турбинного масла, чтобы пожар не распространился по машинному залу к оборудованию 3-го, 2-го и 1-го блоков. Если учесть, что эти работы выполнялись в течение почти 3-х часов при мощности дозы радиации до 100 рентген в час (1 зиверт/час), в условиях задымления и насыщения воздуха чрезвычайно токсичной радиоактивной пылью, вблизи искрящих перебитых электрических кабелей, то иначе как адовой эту работу назвать нельзя. Но ни один человек не дрогнул, не покинул места работы до ее окончания…

Огромна заслуга персонала блока в подавлении очагов пожара в машзале и в недопущении взрывов оборудования. Соотношение опасности и объемов работ, выполненных в аварийных условиях, дало такие потери: пожарных, проводивших разведку на кровле, и дежуривших там в течение 4-х часов для недопущения возгораний, погибло шесть человек, а из станционного персонала, работавшего внутри блока, погибло двадцать три человека плюс один человек из Харькова, командированный на ЧАЭС для проведения испытаний.

Почему наши потери были такими большими? Потому что работа реакторщиков проводилась непосредственно в зоне разрушения, в самых опасных местах. Вначале они искали, но не смогли найти оператора ГЦН Валерия Ходемчука, погибшего под завалами оборудования и строительных конструкций. Вынесли из помещения расходомеров смертельно обожженного Владимира Шашенка. Пытаясь выполнить приказ начальства о подаче воды в разрушенный реактор, попеременно крутили вручную огромные задвижки на узле питательной воды, где на них текла вода с МЭД до 200 р/ч, и потом часами не имели возможности смыть с себя радиоактивные вещества и переодеться в чистую спецодежду. Из-за этого их кожа была сожжена «ядерным загаром», и у тех кто выжил, осталась на теле «память» в виде обширных, незаживающих язв.

Конечно, не цифрами потерь измеряется степень героизма и риска. Я не пытаюсь приуменьшить роль пожарных, или представителей иных ведомств, участвовавших с первых часов в работах по локализации аварии. Но действия персонала блока №4 в первые минуты и часы после аварии, являются проявлением самого высокого героизма, осмысленного и самоубийственного. Люди чувствовали, как съедает радиация их силы, здоровье и жизнь, но продолжали толково и эффективно высекать из работы потенциально пожароопасное и взрывоопасное оборудование, перебитые электрические кабели, устранять замыкания и источники загораний, включать в работу резервное оборудование, чтобы авария не превратилась в необузданное и неуправляемое бедствие. Эти люди подавили в себе естественный инстинкт самосохранения, преодолели головокружение, изматывающую тошноту и немыслимую слабость, и делали свою работу не из страха, а сознательно. Они не думали, что совершают подвиг, и не знали, как будут оценены их дела. Но даже если бы знали, что через несколько дней руководство СССР назначит их преступниками и виновниками аварии, тем самым переложив на них свою вину, наверняка не отказались бы от исполнения своего профессионального долга.

Я убежден в высочайшей профессиональный компетентности операторов пятой смены. Начальник смены 4-го блока Александр Акимов первым понял, что произошло: уже в 3 часа 40 минут он сказал Владимиру Бабичеву, приехавшему сменить его по вызову директора, что произошла «общая радиационная авария» (высший уровень аварии, с выходом радиоактивности за пределы АЭС). Он правильно оценил ранг аварии, прекрасно представлял себе всю опасность случившегося, доложил об этом руководству АЭС. Не покинул аварийную зону, делая все, чтобы обеспечить локализацию аварии и расхолаживание энергоблока. И остался при этом Человеком. Вот пример - на БЩУ (блочный щит управления) в обычных условиях работают три старших инженера-оператора и начальник смены. Так вот, самого молодого из них, инженера управления турбиной Игоря Киршенбаума (турбинный цех) который не знал компоновки реакторного отделения, Акимов удалил с БЩУ. Киршенбауму сказали: "Ты здесь лишний, нам помочь ничем не можешь, уходи".

Паники не было

Персонал работающей смены после взрыва не растерялся, не запаниковал. Руководство смен цехов и подразделений станции включилось в работу по аварийному расписанию. Каждый знал свое место, навыки были отработаны на противоаварийных тренировках. Вот только реальные масштабы аварии и ее последствий намного превышали уровень максимальной проектной аварии, под которую разрабатывались системы безопасности блока (защитные, локализующие, управляющие, радиационного контроля и т.д.) и аварийная документация («Инструкция по ликвидации последствий аварии» и «План по защите персонала и населения»).

Авария оказалась максимальной гипотетической, но опасность для персонала и населения она представляла реальную и смертельную. Потребовались чрезвычайные усилия, чтобы в 6 часов 35 минут можно было констатировать:

масштабы повреждений (в первом приближении) установлены;

персонал выведен из опасных зон;

отсечены перебитые электрокабели, восстановлена схема аварийного электроснабжения, включено в работу необходимое оборудование;

турбинное масло перекачано во внешние емкости;

из генераторов вытеснен взрывоопасный водород;

отсечена электролизерная установка для выработки водорода;

авария локализована, загорания во внутренних помещениях энергоблока потушены;

персоналом ООТиТБ в машзале проведены измерения радиационного загрязнения и вывешены предупредительные плакаты;

прекращена работа энергоблока №3, соседнего с четвертым.

Думаете, это было просто? Каждый шаг, каждое действие персонала оплачивалось их ЖИЗНЬЮ. Например, многие обязаны жизнью оператору центрального зала реакторного цеха А.X. Кургузу.

А.X. Кургуз

Услышав взрыв, он выглянул в центральный зал и увидел сплошную завесу обжигающего пара и пыли. Бывший моряк сразу принял решение закрыть тяжелую гермодверь в ЦЗ. Этим он спас других операторов от тепловых ожогов и радиационного поражения, вывел их с верхних этажей, потом потерял сознание.

После разрушения реактора и с началом пожаров в турбинном зале возникла угроза взрыва водорода, которым охлаждаются генераторы. Этот водород нужно было удалить из турбогенераторов №7 и №8, и заменить на азот.

А.И. Баранов

Эту работу сделал машинист турбины А. И. Баранов.

К.Г. Перчук

В.С. Бражник

К.Г. Перчук, старший машинист ТЦ (вначале отсекавший насосы на перебитых трубороводах, препятствуя подачу ими в машзал радиоактивной воды из деаэраторов) и В.С. Бражник, машинист турбины - получили смертельную дозу облучения при ликвидации разлива турбинного масла из маслопровода, перебитого упавшей плитой перекрытия машзала. Гасили пожары в машзале.

Заместитель начальника электроцеха А.Г. Лелеченко вначале боролся с загораниями в машзале - определял поврежденное оборудование, потом отключал его от сети.

А. Лелеченко

В ходе проверок обнаружил перебитый трубопровод на электролизерной установке.

Сквозь разрушения пробрался к магистральному трубопроводу подачи водорода и закрыл его. При этом он получил смертельную дозу облучения и умер через 10 дней.

Погиб и дежурный электромонтер В.И. Лопатюк, который помогал А. Лелеченко

перекрыть подачу водорода.

В.И. Перевозченко

Валерий Перевозченко, начальник смены реакторного цеха, руководил аварийными работами в реакторном цехе. Искал и выводил из зоны взрыва свой израненный персонал и своими глазами видел то, что осталось от реактора четвертого блока. Искал пропавшего под завалами оператора главных циркуляционных насосов Валерия Ходемчука. Сил не хватило... смертельная доза. Умер через две недели после взрыва.

Анатолий Ситников, заместитель главного инженера по эксплуатации первой очереди ЧАЭС (блоки №1 и №2), был вызван ночью на работу для определения масштабов разрушения и выработки решений по локализации аварии. Вместе с начальником РЦ-1 Владимиром Чугуновым они дважды обходили аварийный блок, не только оценивая масштабы разрушений, но и выполняли противоаварийные работы. После второго (утреннего) обхода, вернулся в свой кабинет, но выйти из него уже не смог. Обеспокоенная его долгим отсутствием жена, Эльвира Ситникова, дозвонилась до него и вызвала медиков. Встретились они уже в Москве, жена отыскала его в 6-й клинике. Эльвиру мучил вопрос – «Толя, ну почему ты здесь, как так вышло? Ведь ты не отвечал за 4-й реактор, и не обязан был там работать!» Анатолий Ситников ответил: «Если бы мы не сделали этого, то Украины бы точно не было. А может быть и половины Европы. И ты должна это понять».

А.А. Ситников

А. Ситников тоже получил смертельную дозу облучения. Умер 30-го мая. В последний вечер Эльвира была рядом с мужем. Еще светило солнце, был разгар весны. Вдруг Анатолий спросил: «Эльвира, почему здесь так темно?» У нее защемило сердце, она поняла, что муж ослеп… «Толя, ты просто не заметил, что уже поздно, вот и стемнело!» Ситников попросил: «Тогда зайди еще к нашим ребятам, поддержи их. А то поздно, а тебе вставать завтра в 5 утра». Это были последние его слова. Даже перед смертью он думал не о себе.

Был представлен к званию Героя, посмертно. При утверждении списка на Политбюро, против А. Ситникова высказался М. Горбачев: «Народ нас не поймет, если мы пропустим в Герои руководителя Чернобыльской станции». Все промолчали)

Александр Акимов, Леонид Топтунов, Александр Кудрявцев… Двадцать три погибших станционника, и более ста пятидесяти облученных до острой лучевой болезни! Вот она, цена работы по локализации последствий взрыва...

Александр Акимов

Леонид Топтунов

На мой взгляд, это самые трагические фигуры из персонала ЧАЭС. Незаслуженно засуженные, профессионально оболганные на лукавом чернобыльском суде.

На их костях строили свою защиту некоторые руководители ЧАЭС. Вначале руководитель испытаний Дятлов А.С. вынудил их, своими приказами, отойти от условий, обеспечивающих безопасность испытаний. Потом они первыми начали работу по локализации аварии и первыми получили смертельные дозы облучения. И умерли в Москве, в мучениях, которых и врагу не пожелаешь, в начале мая 1986 года, терзаемые следователями разного ранга. На них, теперь уже вечно молчащих, и была возложена основная вина за взрыв реактора. Жесткие приказы руководителя испытаний как по мановению волшебной палочки превратились, вдруг, в их «самовольные» противоправные действия и ошибки. И эта ложь была положена в основу расследования.

Старший инженер управления реактором (СИУР) Леонид Топтунов нажал кнопку аварийной защиты (АЗ-5) реактора по команде начальника смены блока Александра Акимова после успешного выполнения программы испытания «выбега». Нажал вовремя, до появления предупредительных и аварийных сигналов по превышению мощности (АЗМ) и скорости разгона (АЗС) реактора. Это показала последующая расшифровка ленты системы диагностической регистрации (ДРЕГ) основных параметров блока №4. Так на каком основании их записали в преступники?

Они погибли, так и не узнав истинных причин взрыва. Они и предположить не могли, что обычный останов реактора кнопкой АЗ-5 окажет решающее влияние на проявление скрытых недостатков конструкции системы управления и защиты реактора, а также просчетов в физических характеристиках реактора, допущенных при его проектировании.

Вечная память этим людям, ответившим своей жизнью и смертью за всех нас...

Они нам запомнились такими - «Саша Акимов — развитой парень, культурный. Закончил МЭИ (Московский энергетический институт). Он интересовался не только работой, имел много увлечений, читал много, очень любил своих детей и нежно о них заботился... Дети были его гордостью - они начинали с пяти лет читать, он постоянно занимался ими и любил об этом рассказывать. Автомобилист - холил свою машину» - (НСБ И. Казачков).

«Он по характеру такой, что придерживался регламента» - (НС ЭЦ А. Орленко).

«Сам Акимов очень исполни­тельный товарищ, его невозможно было заставить пойти на нарушения. Он очень опытен» - (НСС Б. Рогожкин).

Леонид Топтунов (26 лет) – «Скромный, с хорошей теоретической подготовкой. Легко учился, любил свою работу» - (НСБ И. Казачков).

Признание их заслуг пришло только через 22 года. За личное мужество и отвагу, проявленные в первые часы после аварии на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС, Указом Президента Украины № 1156/2008 от 12.12.2008 Орденом "За мужество"ІІІ степени был награжден ряд работников ЧАЭС, получивших смертельную дозу облучения, выполняя работу по локализации аварии в первые часы после ее возникновения:

АКИМОВ Александр Федорович - начальник смены блока,

БАРАНОВ Анатолий Иванович - старший дежурный электромонтер,

БРАЖНИК Вячеслав Степанович - машинист паровой турбины турбинного цеха,

ВЕРШИНИН Юрий Анатольевич - машинист-обходчик турбинного оборудования турбинного цеха,

ДЕГТЯРЕНКО Виктор Михайлович - дежурный оператор реакторного цеха,

КОНОВАЛ Юрий Иванович - дежурный электромонтер электрического цеха,

КУДРЯВЦЕВ Александр Геннадьевич - старший инженер реакторного цеха,

НОВИК Александр Васильевич - машинист-обходчик турбинного оборудования турбинного цеха,

ПЕРЕВОЗЧЕНКО Валерий Иванович - начальник смены реакторного цеха,

ПЕРЧУК Константин Григорьевич - старший машинист турбинного оборудования турбинного цеха,

ПРОСКУРЯКОВ Виктор Васильевич - старший инженер реакторного цеха,

ТОПТУНОВ Леонид Федорович - старший инженер реакторного цеха,

ХОДЕМЧУК Валерий Ильич - старший оператор реакторного цеха,

ШАПОВАЛОВ Анатолий Иванович - старший дежурный электромонтер электрического цеха.

Знал ли персонал станции о смертельних уровнях радиации? Нет. Был ли он предупрежден? Тоже нет. О том, что опасно – знали все. О том, что обстановка смертельно опасна – вначале знали только несколько человек, в том числе директор ЧАЭС Виктор Брюханов и секретарь парткома ЧАЭС Сергей Парашин. У начальника штаба ГО Серафима Воробьева был армейский дозиметр ДП-5, и он сделав несколько замеров на станции, доложил директору и секретарю парткома о чрезвычайно высоких уровнях радиации (в отдельных местах свыше 200 р/ч). А дежурные дозиметристы не имели на своих рабочих местах приборов, определяющих мощность дозы радиации выше 3,6 р/ч, поэтому они не могли дать оперативному персоналу точных сведений о реальной степени радиационного загрязнения помещений ЧАЭС. Такие приборы были в опечатанном пломбой аварийном запасе, но для его открытия был нужен приказ. Приехавшие ночью на АЭС работники ООТиТБ (отдел охраны труда и техники безопасности, в который входила служба дозиметрии) Николай Истомин и Александр Цекало убедили заместителя начальника ООТиТБ Бориса Шинкаренко вскрыть склад аварийного запаса приборов, взяли такие же армейские дозиметры ДП-5 и уже с 4-х часов начали обмерять опасные участки внутри машинного зала, где работали люди, и в транспортном коридоре. Позднее Истомин с Непиющим сделали замеры радиоактивного загрязнения в помещениях деаэраторной этажерки. Результаты замеров они доложили начальнику смены ООТиТБ. Далее доклад передавался по подчиненности, до директора ЧАЭС. Почему директор Брюханов и секретарь парткома Парашин молчали, почему продолжали направлять людей в смертельно опасные помещения не предупредив их о возможном переоблучении, вопрос открытый, не получивший должной оценки даже на суде в Чернобыле…

Население города тоже осталось без информационной поддержки. Начальник штаба ГО ЧАЭС Серафим Воробьев практически с двух часов ночи 26 апреля говорил директору ЧАЭС и секретарю парткома о реальных МЭД в десятки и сотни рентген в час на промплощадке ЧАЭС и о серьезном загрязнении (десятки р/ч) отдельных мест в городе Припять. Он требовал провести оповещение населения, но они его игнорировали. Директор его просто гнал. «Иди, иди отсюда! У меня есть Коробейников (начальник лаборатории внешней дозиметрии)» - и рукой меня отталкивает» - запомнилась С. Воробьеву реакция директора. А секретарь парткома, после обращения к нему за помощью, малодушно самоустранился: «Давай убеждай Брюханова сам!»

Примечание: В подписанной Виктором Брюхановым и Владимиром Коробейниковым в 10 часов утра справке о радиационной обстановке в Припяти фигурируют цифры от 4 до 15 микрорентген в секунду (от 14 до 54 миллирентген в час). Даже занизив в тысячи раз реальные цифры радиоактивного загрязнения, руководство ЧАЭС должно было дать информацию населению. Требования руководящих документов на этот счет были такие: превысили уровни радиации 0,05 миллирентгена в час - надо информировать население, разъяснять людям, как вести себя в такой обстановке. Более 200 миллирентген - включать сирену, подавать сигнал «Радиационная опасность». Именно это должны были сделать директор и секретарь парткома, именно к этим действиям их призывал С. Воробьев.

Дать команду на оповещение в городе, районе или области также были обязаны председатели соответствующих исполкомов - они же начальники ГО на подведомственных им территориях. Но Иван Степанович Плющ, предисполкома Киевской области, этого не сделал, в тот день он оказался не в Припяти, а на другом конце области. Воробьеву пришлось, в половине пятого утра, докладывать обстановку начальнику штаба ГО Киевской области полковнику Юрию Корнюшину. Воробьев сказал ему: «Здесь общая авария! Об-ща-я! Надо оповещать население!» Корнюшин отреагировал неожиданно резко: «Паникер! Ты думай, что говоришь! За такой доклад голову оторвут» ().

ПЕРВЫЕ ДНИ НОВОЙ РЕАЛЬНОСТИ

Днем 26 апреля

Очень досадно было от осознания того, что вся информация, которую выносили из зоны Серафим Воробьев, Анатолий Ситников, Александр Акимов, Владимир Чугунов, Валерий Перевозченко и другие, оседала в бункере на уровне директора, парторга и главного инженера, цементировалась в их головах и не выходила дальше. Я, конечно, не могу с уверенностью сказать, что она не вышла на верхние этажи руководства нашего главка, но до нас эта информация не доходила. Все последующие знания о случившемся пришлось добывать самостоятельно. К 10 часам утра с начальником ядерно-физической лаборатории Анатолием Крятом я успел побывать на щите управления энергоблоком №3, в административно-бытовом корпусе №2. Сбегал в центральный (реакторный) зал третьего блока, на блочный щит управления блоком №4, в район пятого, шестого, седьмого и восьмого турбогенераторов. С территории станции осмотрел взорвавшийся блок. Разрушения впечатляли. И как-то нереально выглядела вода, текущая мирными водопадными каскадами по внешней (северной) стороне разрушенного энергоблока.

Разрушенный реакторный зал блока№4, вид со стороны машзала.

Я не буду перечислять всех заданий, которые в то утро мне давали руководители АЭС. Из них хочу выделить только два самых важных:

определить, достаточно ли будет воздушного охлаждения для расхолаживания реактора без дополнительного разрушения ТВЭЛов за счет остаточного тепловыделения в топливе? Мы уже понимали, что активная зона реактора вскрыта и у нас не было уверенности в том, что в реактор попадает охлаждающая топливо вода;

определить подкритичность реактора (степень заглушения реактора недошедшими до низа активной зоны стержнями управления и защиты).

Мои расчеты, выполненные по методике Института главного конструктора РБМК, показали, что лить воду в активную зону уже нет смысла. Если она вскрыта, то воздушного охлаждения (спустя 6 часов после взрыва) достаточно для предотвращения разрушения тепловыделяющих элементов остаточным теплом от ядерных реакций.

Расчеты по степени подкритичности реактора выявили, что к 19 часам ядерное топливо 4-го блока разотравится от йода и ксенона настолько, что следует ожидать возникновения в нём неуправляемой цепной реакции. Возможно также возобновления пожара на блоке. Поскольку стержни системы управления и защиты (по данным приборов на блочном щите управления) опустились в реактор, в среднем, только наполовину, а загрузка реактора составляла не менее 50 критических масс (50 локальных ядерных реакторов), вероятность возникновения неконтролируемой цепной реакции в ядерном топливе была 100%.

Реальность оказалась гораздо хуже наших предположений. О том, что все стержни управления вместе с ядерным топливом были выброшены из реактора, мы тогда не знали. Как не знали и того, что несколько сотен топливных кассет вместе с графитовыми блоками образовали в реакторном зале завалы, содержащие до десяти критических масс (десять неуправляемых реакторов). Для образования СЦР в этих завалах были все условия (наличие ядерного топлива, замедлителя – графит и вода), оставалось только дождаться распада веществ-отравителей, которые поглощают нейтроны (йод, ксенон). И этот час неумолимо приближался.

Мой доклад главному инженеру Николаю Фомину и его заму по науке Михаилу Лютову был кратким:

-подачу воды в реактор нужно прекратить, т.к. через 6 часов после заглушения реактора, при вскрытой активной зоне топливу достаточно воздушного охлаждения;

-примерно в 19 часов реактор разотравится, поэтому нужно принять срочные меры к его “дозаглушению”. Это можно сделать бором, являющимся хорошим поглотителем нейтронов, нужно только найти и растворить в воде хотя бы тонну борной кислоты. Потом, с помощью пожарных гидрантов, подать ее в область реактора (или гидромонитором пожарной машины, с земли, навесом, или с помощью вертолета);

-заказать вертолет, вызвать станционного фотографа и сделать снимки блока и реактора, чтобы иметь представление о масштабах его разрушения;

-предоставить в мое распоряжение бронетранспортер, для организации подвижного дозиметрического пункта, с которого можно регистрировать мощности доз гамма, бета и нейтронного излучения в нескольких показательных точках на промплощадке и возле 4-го блока. Это дало бы возможность увидеть динамику развития аварийного процесса на блоке в момент разотравления топлива, регистрировать скорость и направление распространения радиоактивности во времени и получить объективные данные для принятия решения об эвакуации города Припять.

После этого я взял у Серафима Воробьева (начальник штаба гражданской обороны) военный дозиметрический прибор ДП-5 и занялся подробным осмотром 4-го блока. Обошел его по территории станции. С северной стороны блока были видны вскрытые помещения барабан – сепараторов, оборванные трубы с льющейся из них водой, которая, похоже, так и не доходила до реактора. Тепловыделяющих сборок и фрагментов ТВЭЛов нигде не видел, графит тоже, только черную пыль. Хлам, сажа, обломки плит перекрытия, копоть - это все, что отметил в то время.

Мощность дозы гамма излучения в том месте, на расстоянии 35 - 40 м от блока, утром 26 апреля не превышала 50 рентген в час. В машзале я прошел до восьмой турбины, максимальная МЭД у ТГ-5 было 10 р/ч, между 6 и 7 ТГ 50 р/ч, возле ТГ-7 до 100 р/ч, напротив ТГ-7, у южной стены машзала до 200 р/ч, а в районе ТГ-8 около 80 р/ч. Прострел радиации был сверху и с южной стороны. Видел кое-где развешенные на монтажном проводе листы бумаги с надписью «ООТиТБ. Проход запрещен». Там же указывалась величина радиоактивности. Позднее я выяснил, что еще ночью, около 4-х часов утра, здесь поработали Николай Истомин и Александр Цекало из ОТиТБ. Они провели измерения, вывесили плакаты, нарисовали схему радиоактивного загрязнения помещений, доложили начальству. Почему эта информация «умерла» на уровне руководства ЧАЭС? Почему эта схема не висела в штабе ГО? Почему директор и секретарь парткома не только продолжали держать персонал в неведении, но и в 10 утра послали «наверх» справку с данными о радиации, уменьшенными в тысячи раз? Эти вопросы не давали мне покоя.

Был на БЩУ-4, чтобы подтвердить для себя неполное погружение стержней управления по сельсин-датчикам, но записывать их показания не стал, все делал бегом. Отметил для себя, что все стержни погружены в реактор примерно наполовину. Чуть позднее, в тот же день, старший мастер СУЗ (ЦТАИ) Эдуард Петренко записал все показания сельсинов. По этим данным мы с Анатолием Крятом еще раз показали начальству перспективу катастрофического развития событий на блоке, если не будут приняты меры к внесению в него бора. Я строил свои выводы на том, что критический слой (которой может стать самостоятельным локальным реактором) на РБМК составляет менее 1 метра по высоте, поэтому нижняя часть реактора, куда не дошли стержни СУЗ, и где могло находиться несколько критических масс, может стать бомбой замедленного действия – неконтролируемым по мощности реактором.

На протяжении всего дня я, Анатолий Крят и Александр Гобов твердили об этой опасности заместителю главного инженера Михаилу Лютову и главному инженеру Николаю Фомину, а директору Виктору Брюханову - через секретаря парткома Сергея Парашина. По его словам, директор борную кислоту запросил, но 26 апреля ее на станцию так и не доставили. Позднее выяснилось, что «специалисты» из Правительственной комиссии решили отправить бор автомобилем, и его привезли только через сутки. Время для «успокоения» реактора было потеряно безвозвратно. Большей профессиональной недальновидности, чем эта, я не мог себе представить…

Невозможность надежно обезопасить разрушенный реактор от возникновения неконтролируемой цепной реакции я чувствовал особенно остро, потому что в Припяти оставалось незащищенное население, там была и моя семья, за которую я очень переживал. Было очевидно, что вечером реактор «оживет» в любом случае, даже если все топливо взрывом выбросило в реакторный зал. Я уже говорил, что штатная загрузка реактора содержала не менее 50-ти критических масс, это значит, что станция и город вечером будут атакованы радиацией с беспрецедентной силой, как при взрыве нейтронной бомбы. Нужно было срочно готовить эвакуацию населения города, это понимали все специалисты и мы начали говорить об этом руководству станции. Ответ был неутешительным - об эвакуации людей из города директор станции сказал, что он не имеет полномочий принять такое решение (по руководящим документам директор являлся на ЧАЭС главным лицом по Гражданской обороне, и имел право объявлять эвакуацию). После такого ответа стало ясно, что ждать от начальства адекватных действий больше нет смысла, теперь нужно надеяться только на себя.

Первые результаты оценки радиационной ситуации

Из нашего отдела (Ядерной безопасности) в бункере был начальник лаборатории спектрометрии Виталий Перминов, которого вызвали на работу с утренней сменой. Он взял анализы воды и мазки выпадений в районе 4-го блока и попытался обработать их на спектрометре. Это ему не удалось, потому что внешний фон был слишком высок. Вызванных на работу лаборанток (Истомину Александру и Валентину Умнову) пришлось отпустить домой. К сожалению, они успели в значительной степени загрязниться радиоактивностью на работе, что привело к многим неприятным моментам в их жизни. После эвакуации из Припяти, на пути следования к родственникам, их вместе с детьми задерживали все дозиметрические посты в аэропортах и на вокзалах (из-за повышенной радиоактивности) и заставляли переодеваться в чистую одежду, которой у них не было…

Измерения все же провели. После сооружения «домика» из свинцовых кирпичиков, и помещения в него детектора, удалось отсечь фон и спектрометр заработал правильно. От Перминова, после 12 часов дня, мне и удалось узнать конкретные факты о масштабах разрушения реактора. Спектрометрия мазков показала, что в выпадениях есть продукты деления топлива, а 17% общей гамма-активности дает нептуний, что однозначно свидетельствовало о разрушении активной зоны и выносе пылевидных частиц ядерного топлива в атмосферу. Во всех пробах (воздушной, пылеобразной, в воде) были частицы ядерного топлива. Активность воды, попадавшей в помещения блока №4 и растекавшейся от него по нижним отметкам станции, составляла 10 –3кюри на литр. Нас эти данные убедили в том, что реактор 4-го блока сильно разрушен. Результаты спектрометрии сразу были доложены руководству ЧАЭС - Лютову, потом Брюханову и Парашину.

Загрязненная радионуклидами вода принесла огромную беду тем, кто в ней вымок. Персонал, который не имел достоверной дозиметрической информации в первые часы аварии, и не был своевременно направлен дозиметристами в санпропускник для мытья и переодевания в чистые комбинезоны, впоследствии был обречен на лучевые ожоги и острую лучевую болезнь. Облучение на уровне 100-200 р/час шло от загрязненной одежды даже после того, как персонал покидал опасные места работы и возвращался на свои рабочие места. По этой причине пострадали многие, особенно показателен пример переоблучения СИМа (старший инженер-механик) реакторного цеха №1 Александра Нехаева. Начальник смены станции Борис Рогожкин направил его после взрыва на блок №4, в распоряжение начальника смены блока Александра Акимова. Вместе с Акимовым и старшим инженером управления реактором №4 Леонидом Топтуновым ему пришлось вручную крутить задвижки в помещении узла питательной воды, частично разрушенном взрывом, где на них сверху постоянно текла радиоактивная вода (последующие измерения показали, что ее активность превышала 100 р/ч). Вернувшись после этого на свое рабочее место, он не успел уйти в санпропускник для мытья и переодевания в чистую и сухую спецодежду, как вновь был призван начальником реакторного цеха №1 Владимиром Чугуновым для повторного похода на 4-й блок. Объяснить Чугунову, что он только что вернулся с 4-го блока, и нуждается в отмывке радиоактивной грязи и замене одежды, Нехаеву не удалось. Резким, не терпящим возражений тоном ему было приказано немедленно присоединиться к группе Чугунова. Даже в звонке домой, жене, Нехаеву было отказано…

Владимира Чугунова и Анатолия Ситникова вызвал на работу директор ЧАЭС. Он и секретарь парткома Сергей Парашин сформулировали им задание на блоке №4, но не предупредили о высочайших уровнях радиации в помещениях блока. Возможно, по этой причине Владимир Чугунов и не отпустил Александра Нехаева в санпропускник, посчитав его желание несвоевременным… Вместе с ними на четвертый блок пошли заместитель Чугунова Вячеслав Орлов и старший инженер реакторного цеха Аркадий Усков. В итоге, все они получили лучевую болезнь. Анатолий Ситников умер через месяц. А Нехаев, который попал в санпропускник только в девять часов утра, кроме лучевой болезни получил жесточайшие радиационные ожоги и незаживающие язвы на теле и ногах. Ему сделали 14 обширных пересадок кожи, но спасти одну ногу так и не удалось. Через год после аварии ее ампутировали врачи.

Удивительна сила духа этого человека! Я много раз имел возможность видеть его борьбу с недугами, несколько раз мы оказывались на соседних больничных койках в больницах и госпиталях. Ни разу он не поддался болям и безысходности от бессилия медицины, в самые критические моменты находил силы для шутки и интересных рассуждений о жизни. Спасибо ему за образцовый пример жизнестойкости!

Семья

Сразу после получения данных о нахождении фрагментов ядерного топлива в воздухе я позвонил домой жене. Попросил ее закрыть окна, не выходить на улицу, собрать небольшую сумку с детскими вещами и ждать моего приезда. А сам размышлял, как вывезти из города семью до вечера, до того как реактор «проснется»? Выполнив самые неотложные задания, я попросил директора выделить персоналу автобус для поездки в город на обед. Директор автобус дал. Предварительно я договорился с Анатолием Крятом, что вместо обеда он поможет вывезти на своем автомобиле мою семью к родственникам в город Чернобыль (12 км от Припяти). Перезвонил в Чернобыль и жене, чтобы были наготове. Примерно в 14 часов дня мы подъехали к моему дому, взяли семью и направились в Чернобыль. На выезде из Припяти, на мосту над железнодорожными путями, нас остановил вооруженный милиционер и приказал вернуться в город. Оказалось, что все пути выезда из города блокированы милицией по приказу властей, чтобы воспрепятствовать самовольному выезду населения из-за боязни паники. Я понял, что нас хотят сделать заложниками ситуации, и возмутился. Милиционер посоветовал мне решить вопрос в городском отделении милиции. Пришлось ехать туда. В здании милиции чуть ли не бегом носилось множество сотрудников, мелькали погоны больших чинов из Киева. Ну кому я был тут нужен со своей маленькой личной проблемой? Да никому! И вдруг среди них я заметил своего уральского земляка, капитана Вячеслава Вашеку. Он тоже был в запаренном состоянии, но ко мне подошел. Уже ни на что не надеясь, я быстро объяснил ему ситуацию и попросил сопроводить нас в Чернобыль. Он не стал ссылаться на приказ, запрещающий населению покидать город. Он не стал отгораживаться от меня срочными заданиями, которыми его засыпало начальство. Он согласился мне помочь без всяких условий, потому что был настоящим мужиком, и, кроме того, надеялся в дороге узнать от меня подробности случившегося на станции.

Опять мост, опять пост милиции нас пытается остановить, но сидящий рядом с водителем капитан Слава известным трехбуквенным словом убеждает постового не чинить нам препятствий и мы продолжаем свой путь.

Высадив возле дома в Чернобыле свою семью, я успел только обнять побледневшую жену, годовалую дочку и трехлетнего сына, которые тоже чувствовали необычность ситуации. Я не знал, когда увижу их снова и увижу ли вообще, потому что мне предстояло возвращение в ад и работа, которую я сам себе запланировал на этот день... Но теперь сердце мое было спокойно за семью, и я мог полностью отдаться работе. Поэтому мы поспешили в Припять, завезли в горотдел милиции Славу и поспешили на станцию. Впервые пишу об этом эпизоде в своей жизни. Бесконечна моя благодарность настоящему человеку и менту Славе Вашеке, рано ушедшему от нас. Его сердце болело за всех по-настоящему, и в конце-концов остановилось…

Вернувшись в Припять, мы разделились. Слава остался на службе, Толя Крят поехал ставить машину в гараж, а я побежал пешком на станцию, куда должен был прилететь вертолет, запрошенный мною для облета взорвавшегося блока. В лесном массиве, отделяющем город от АЭС, милиции уже не было. Зато мне встретились группки детей, бегавших смотреть на разрушенный блок. Быстро объяснив им суть опасности от пребывания на улице, погнал их домой.

В бункере под станцией я появился примерно в 15ч 30 м, и начал готовить мобильную дозиметрическую группу, задачей которой была фиксация изменения радиационной обстановки после разотравления ядерного топлива.

Вечерний кошмар

Что из предложенного мной утром руководству АЭС было выполнено, а что нет:

- воду в активную зону продолжали подавать в течение всего дня по настоянию руководителей из нашего министерства;

- в реактор не внесли дополнительный поглотитель нейтронов, т.к. бор на ЧАЭС так и не был доставлен;

- вертолет по моей просьбе дали, но я в это время шел пешком из Припяти. Меня искали, но не стали ждать. Полетели Константин Полушкин (НИКИЭТ) и вызванный на работу станционный фотограф Анатолий Рассказов. В тот же день им были сделаны фотографии разрушенного блока и реактора, которые нам не показали;

- бронетранспортер дали, на нем с Юрием Абрамовым (начальник смены ООТиТБ) и экипажем, с 16 часов мы начали ездить через каждые два часа по одному и тому же маршруту, делая измерения в одних и тех же точках (их было 5). Мы имели приборы для измерения гамма, бэта и нейтронного излучения.

Во время наших выездов мы видели, как через оторванные трубы лилась по северной стене блока подаваемая для расхолаживания реактора вода. Насыщаясь продуктами деления и частицами топлива, она потом по нижним отметкам двигалась от 4-го блока к блокам 3,2,1 и загрязняла помещения станции. Дневная смена занималась ее откачкой. В течение 26 апреля на реактор подали 10 тыс. кубометров воды, без всякой пользы, только усиливая радиационное загрязнение ЧАЭС. О том, что вода не попадает в реактор, руководству станции, кроме меня, говорили многие из тех, кто занимался оценкой разрушений, в том числе заместитель начальника ЦЦР Юрий Юдин, НСБ Владимир Бабичев и Виктор Смагин, Анатолий Крят и другие.

Ядерное топливо разотравилось в расчетное время, и примерно в 20 часов мы уже фиксировали на блоке пожар, перемежающийся звуками взрывов. Вначале верхняя часть блока изнутри освещалась рубиновым светом, а потом вспышки света и пламени (цвет до ослепительно белого, такой бывает при горении урана) стали бить с неравными промежутками на высоту от основания вентиляционной трубы почти до ее верха (150 м), как бы подпитываясь чем-то (как вода в гейзере). Мы отметили неравномерность высоты пламени в разных частях развалин реакторного зала, значит, было несколько очагов с разной интенсивностью горения; звук горения был тоже неравномерным по силе и тону, от громкого гула до взрывов, как на вулкане. Пожар был настолько мощным, что потушить его человеческими силами было нельзя. К нему невозможно было подступиться, да его никто и не пытался тушить. Пожарных на станции уже не было, и было бы чистым безумием посылать людей в этот ад.

Сразу увеличился вынос радиоактивности из блока, и в измеряемых точках мы стали фиксировать рост мощности радиации. Последний наш выезд был в 24 часа 26-го апреля, к этому времени (за четыре часа пожара) мощность гамма-излучения увеличилась более чем в 10 раз и Юрий Абрамов впервые зарегистрировал нейтроны в рабочем диапазоне шкалы дозиметрического прибора РУП-1. В первые наши выезды прибор давал значения 3 нейтр/сек/см2, потом 5 и 7. А в последнем выезде напротив северной стороны 4-го блока было уже 20 нейтронов в секунду на квадратный сантиметр. Честно говоря, я ожидал еще более кошмарной картины, представляя себе нечто похожее на взрыв нейтронной бомбы. И даже сказал об этом Анатолию Кряту, вернувшись в бункер, что мои худшие опасения, к счастью, не сбылись.

В последней точке нашего маршрута (напротив северной стороны 4-го блока) при первоначальной МЭД 20 рентген/час (утром и днем), к 24 часам 26 апреля МЭД достигла 200 р/час. Все это убедительно говорит о том, что в разотравившемся топливе после 19 часов 26 апреля началась самоподдерживающаяся цепная реакция. В ядерном топливе (как выяснилось позднее, из объема активной зоны было выброшено все топливо, но часть его оказалась в пределах разрушенного реакторного зала) образовался импульсный реактор, дающий импульсы мощности при достижении критических условий. Определяющими условиями этих импульсов мощности послужили непрекращающаяся подача воды в разрушенный КМПЦ (контур многократной принудительной циркуляции) и отсутствие поглотителей нейтронов в местах расположения топливных масс. Мы могли бы избежать этого катастрофического усиления последствий аварии, если бы на станцию вовремя привезли поглотитель нейтронов - бор. Но его не привезли… Поэтому нарождающийся день 27 апреля не сулил нам ничего хорошего, настала пора срочно останавливать работу ЧАЭС. Третий блок был уже заглушен, теперь пришла очередь 1-го и 2-го. Они были остановлены почти сразу, в 1 час 13 минут (первый) и в 2 часа 13 минут (второй).

Неуправляемая, импульсная ядерная реакция в разрушенном блоке закончилась сама собой примерно в 4 часа утра 27 апреля. К этому времени локальная критическая масса свой "ресурс" отработала. Но еще в течение почти двух недель, особенно сразу после засыпки завалов песком, глиной, свинцом и бором, там регистрировалось выделение огромного количества тепла и радиоактивных газов.

После выездов мы возвращались в бункер, где докладывали результаты измерений Брюханову и Фомину, а те звонили в Припять членам Правительственной комиссии.

В первом часу ночи наша работа была закончена, и мы уехали ночевать в Припять. Мы валились с ног, нас качало как траву под ветром, но нервное возбуждение не отпускало никого. Мы понимали, что город обречен.

Город, осыпаемый радиацией, продолжал жить обычной жизнью. В гостинице работала приехавшая из Москвы Правительственная комиссия. Официальной информации об опасности для населения власть не дала, йодная профилактика населению проведена не была. Это была вторая преступная ошибка руководителей работ по локализации последствий аварии, не принявших мер к защите населения города (первой ошибкой я считаю недооценку ими важности своевременного внесения поглотителя нейтронов бора в завалы с топливом и реакторную шахту, что катастрофически усугубило последствия аварии для всего мира).

Почему власти бездействовали? Во первых, они были не готовы к аварии такого масштаба, хотя регулярно участвовали в учениях по программе Гражданской обороны. Во вторых – боялись принять решения, за которые им потом пришлось бы отвечать. И в третьих – им была безразлична судьба населения. Такие неутешительные выводы я сделал для себя не сразу, много времени ушло на анализ действий властных структур (партийных и хозяйственных; от местного уровня, до самого высокого). И теперь, спустя четверть века после взрыва в Чернобыле, я в этом убежден. И не я один. Вот как на этот вопрос ответил начальник штаба ГО ЧАЭС Серафим Воробьев: «уже через несколько часов после взрыва - в Припять прибыл второй секретарь обкома партии Владимир Григорьевич Маломуж. Он-то и взял на себя руководство. С моей точки зрения - толковый партийный работник, искренне переживал тогда за все происходящее, но ведь ГО - не его участок работы. В этом деле множество тонкостей. Пока не вникаешь - все вроде просто, а коснешься конкретных вопросов... Вот тогда и получилось: надо принимать решения, а уверенности в правильности своих действий нет - стали ждать распоряжений сверху, перекладывать ответственность на плечи все более старших начальников. Позже их столько в Припять наехало! Были среди них и начальник штаба ГО Украины генерал Бондарчук, и заместитель начальника ГО СССР генерал Иванов. Я когда узнал об их приезде, думаю: «Ну уж теперь все станет на свои места! Но... Почему оповещение так и не было проведено - для меня и сегодня загадка».

От себя добавлю, что к вечеру 26 апреля всю полноту власти взяла на себя Правительственная комиссия под председательством заместителя Председателя Совета министров СССР Б.Е. Щербины. Насколько эта комиссия владела обстановкой видно из того, что одним из вопросов, которые комиссия пыталась (но быстро отказалась) рассматривать в этот день, был график ремонта и включения в работу взорвавшегося блока №4. А вопросы предупреждения населения о радиоактивном загрязнении города, вопросы внесения бора в реактор, вопросы защиты и своевременной эвакуации людей 26 апреля так и не были решены. Город эвакуировали только через 36 часов после взрыва блока.

Радиационная обстановка в г. Припять

В течение 26 апреля погодные условия в городе можно охарактеризовать как штиль. Реактор постоянно выбрасывал радионуклиды, поэтому радиационная обстановка в близкорасположенном (три километра) к ЧАЭС городе Припяти постепенно ухудшалась.

Привожу отсканированную страничку из тетради, в которой дозиметристами отдела внешней дозиметрии ЧАЭС было записано изменение радиоактивности в г. Припять 26, 27 и 28 апреля 1986 г.

Размерность мощностей экспозиционных доз гамма-излучения (МЭД) дана в миллирентгенах в час (мр/час).

Примечание:

- в таблице отсутствуют данные об обнаруженных утром 26 апреля в Припяти «пятнах» повышенного (2 и более рентгена в час) радиоактивного загрязнения;

- разрешенный предел годовой дозы штатного работника основных цехов на АЭС составлял 5 рентген в год; эту дозу любой ребенок в Припяти мог получить за два часа прогулки на улице.

Ниже дана информация с той же страницы, но с привязкой к улицам города Припять:

План г. Припять

Фото г. Припять. Вид на Набережную.

Самым радиоактивным местом Припяти стала Набережная, наиболее посещаемое горожанами место.

Таблица

Из таблицы видно, что рост радиации в городе резко увеличился после разотравления реактора (после 19 часов), когда в ядерном топливе началась неконтролируемая ядерная реакция. К моменту эвакуации, в 14 часов 27 апреля, мощность гамма-излучения практически по всему городу была от 0,5 до 1 р/час. Местами до 10 и выше. Это значит, что население города Припять получило несколько годовых доз профессионального работника АЭС (в среднем около 20 бэр). Это не считая огромной дозы внутреннего облучения от вдыхания радиоактивных газов и пыли. Как потом отметил в своей Справке «Оценка радиационных последствий аварии на ЧАЭС» Леонид Хамьянов (начальник отделения радиационной безопасности и химико-технологических процессов из института ВНИИАЭС, работавший с Правительственной комиссией): «Ингаляционная доза на щитовидную железу при прохождении обла­ка при первом разовом выбросе составила на расстоянии 3 км около 1000 бэр для детей… г. Припять».

(Л.П.Хамьянов. Чернобыль. Радиационная обстановка впервые дни. Монография «Москва - Чернобылю». – М., 1998.)

Фото ЧАЭС.

На переднем плане длинное здание машзала. За ним видны черные корпуса реакторных отделений. За левым крылом машзала виден сдвоенный корпус энергоблоков №3 и 4, с установленной посередине вентиляционной трубой высотой 150 метров. В правом верхнем углу виден город Припять.

Ниже приведена радиационная обстановка 26.04 86г. на Чернобыльской атомной станции.

Фото территории ЧАЭС, вид сверху. Самое длинное серое здание внизу снимка – машзал.

План территории ЧАЭС

Примечание: там, где нарисованы цифры без букв, размерность МЭД дана в мр/час (миллирентген в час). Мощность дозы в наиболее загрязненных местах дана в рентгенах в час, и обозначена цифрой и буквами р/ч.

Кстати, заместитель председателя Совета Министров СССР Борис Щербина, председатель Госкомгидромета СССР Юрий Израэль и его заместитель Юрий Седунов на пресс-конференции в Москве 6 мая 1986 года заявили о том, что радиоактивность в районе аварийного энергоблока Чернобыльской АЭС составляет всего лишь 15 миллирентген в час! На самом деле на территории станции мощность дозы была от 5 до 300 р/ч. Местами до 1000 р/час и больше. В Припяти и рядом с городом мощность дозы составляла от 1 до 3 р/ч, местами до 50 р/ч.

Работа 27 апреля

Что было утром в Припяти - я не видел, потому что очень рано уехал на станцию. Как проходила днем запоздалая эвакуация населения – тоже не видел. Позднее я узнал, что Министерство автомобильного транспорта УССР получило распоряжение Совета Министров УССР на выдвижение автобусных колонн по маршруту г. Киев – г. Чернобыль в 23 часа 25 минут 26 апреля. А к 4-м часам утра 27 апреля 1125 автобусов, 250 грузовых и специальных автомобилей в полной готовности стояли возле г. Чернобыль. Приказ на вывоз людей транспортники получили в 13 часов 30 минут 27 апреля (Чернобыльская трагедия. Документы и материалы, стр.80).

Главной задачей для физиков стала задача консервации остановленных реакторов 1,2 и 3-го блоков, выгрузка ядерного топлива из десятков технологических каналов, установка в эти освободившиеся каналы ДП (дополнительных стержней-поглотителей нейтронов). Этим мы и занимались весь день. Кроме того, был составлен список персонала, который будет нужен для работы в последующие дни. Остальным позволили эвакуироваться с семьями.

На блочных щитах управления дежурили операторы, в машинном зале возле турбин работали люди, хотя возле турбогенераторов №7 и №8 радиационная обстановка была очень плохой (до 100 рентген в час). Работа продолжалась до 24 часов ночи, потом нас на станционном автобусе отвезли в пустой город, по которому ходили милицейские патрули без всяких средств индивидуальной защиты. Увидев нас, они попросили предъявить удостоверения личности, а потом начали расспрашивать, насколько опасно пребывание в городе людей. Мы им посоветовали меньше быть на открытом воздухе и защищать органы дыхания респираторами.

Необычно было видеть темные, без светящихся окон дома. Эвакуировали почти всех, на станции оставили необходимый минимум персонала, около 200 человек, для поддержания остановленных энергоблоков и технологического оборудования в безопасном режиме.

28 апреля

Физики нашего отдела ядерной безопасности работали все последующие дни, переводя реакторы 1,2 и 3 в ядерно-безопасное состояние и продолжая ночевать в своих городских квартирах. Утром, идя к автобусной остановке для поездки на работу, мы видели как вертолеты сбрасывают на 4-й блок подвешенные на стропах грузы (песок, свинец, доломит). После попадания груза в развал реакторного отделения из него появлялось темное облачко, похожее на невесомый шелковый платок. Этот платок разворачивался, сильно увеличивался в объеме, и двигался прямо на город. Неудивительно, что потом Припять так и не удалось отмыть от радиации, он до сих пор усыпан опаснейшими изотопами урана и плутония сверх всякой меры.

Только 4-го мая мы перебрались в пионерлагерь “Сказочный”, находящийся в десяти километрах от Чернобыля (22 км от ЧАЭС), куда из Припяти перевели для проживания весь оставшийся персонал атомной станции. Из-за поворота ветра на юг радиационная обстановка в нем к этому времени ухудшилась и достигла значений 2 мр/час, что было примерно в 100 раз больше доаварийного фона. Но в Припяти счет шел уже на десятки рентген в час, и других вариантов размещения персонала мы не имели.

Необычно выглядела территории перед санитарным барьером, организованным станционными дозиметристами на входе в лагерь. Было заметно, что к нашему приезду здесь успели принять немало людей, потому что на земле лежали кучи загрязненной обуви, а на ветвях деревьев, как новогодние украшения, раскачивались предметы одежды, которую не успели забрать для утилизации. Мы тоже приехали в той одежде, в которой ходили на работу, и в которой находились дома, в своих припятских квартирах. Всех нас проверили дозиметрическим прибором. Мои кроссовки были загрязнены до 5 р/ч, одежда – от одного до трех рентген в час. У остальных та же картина. Нас раздели догола. Всех. Так мы перешли еще один рубеж, потому что после душа мы надолго распрощались с обычной одеждой и обувью. Нас всех переодели в спецодежду, а в качестве обуви выдали белые бахилы. На долгие месяцы работы и проживания в бывшем пионерлагере «Сказочный», потом на «Белых пароходах» и в новом поселке для персонала «Зеленый мыс» это стало нашей обычной экипировкой.

29 апреля

Впервые удалось со станции дозвониться до семьи в Чернобыль. Они видели огромную колонну автобусов с эвакуированным населением Припяти, что напомнило жене кадры хроники времен Отечественной войны, от которых сжималось сердце.

Чернобыль жил обычной жизнью, хотя тоже подвергся сильному радиоактивному загрязнению и неизбежно подпадал под эвакуацию. Я просил жену уехать подальше от ЧАЭС, в Киев, детям там будет безопаснее. Она так и сделала, только с опозданием. Лишь

1-го мая моя семья была у родственников в столице.

Было ли безопасно в Киеве? Особенно после того, как ветер подул от Чернобыля в сторону столицы Украины, и через нее двинулись десятки тысяч радиоактивных автомобилей из загрязненных районов? Газеты писали, что Киев чист. Советское телевидение тоже всех успокаивало. Но зарубежные средства массовой информации сообщали, что радиоактивные выпадения загрязнили обширные территории большинства европейских стран. Как при этом мог остаться чистым город Киев, находящийся в ста километрах от взорвавшегося реактора, не укладывалось в моей голове. Поэтому я всеми силами старался отправить семью за пределы Украины, и в этом мне помогли в нашем профсоюзе. С его помощью моя семья к началу июня переехала в молдавский Днестровск, в профсоюзный санаторий-профилакторий Молдавской ГРЭС, где и находилась до середины сентября 1986 года.

Киев

По всем советским официальным информационным сообщениям радиация Киева не коснулась. Город считался чистым, на его улицах власть провела многолюдную Первомайскую демонстрацию и разрешила проведение 6-9 мая международного велопробега. Получалось, что каким-то неизвестным науке образом радиация перепрыгнула этот древний город и упала на землю далеко за ним, в южных районах Украины. Я в это не верил, и позднее получил подтверждение своим догадкам о значительном радиационном загрязнении Киева. Вот только два факта из длинного информационного ряда. В июне 1986 года Николай Тараканов, ныне - генерал-майор запаса химических войск, работавших на дезактивации ЧАЭС, занимался в том числе и этой проблемой. Как он потом рассказывал, началось все с того, что «один пытливый полковник, доктор наук Кауров, когда мы уже заканчивали операцию (дезактивация территории ЧАЭС, очистка кровель зданий от источников ионизирующих излучений – К.Н.), привозит с Крещатика (центральная улица Киева – К.Н.) несколько каштановых листов и кладет их в сейф, в абсолютную темноту. Через несколько дней он вынимает эти листы: листки - зеленые, но они изъедены, как будто их моль съела. Мы собрали 1400 офицеров, помимо ученых, и ночью, чтобы не беспокоить народ, выехали в Киев и взяли десятки тысяч проб. Все это мы погрузили в самолеты и отправили на Семипалатинский полигон. Через неделю получили результаты, что зараженность в городе Киеве в десятки раз выше, чем было официально нам объявлено» (Чернобыль. Рассказы очевидцев и прогнозы ученых. ).

Что было потом? Город стали мыть и чистить. Беспрецедентно часто и долго. Как писал генерал Тараканов: «Раза тридцать три - я до смерти будут помнить - город Киев был вымыт, вся растительность на всех улицах и перекрестках была снята, закупорена в целлофановые мешки и вывезена в 10 могильников под Чернобыль».

Решила ли эта масштабная операция проблему радиоактивного загрязнения Киева? Частично, да. Дороги, площади, фасады зданий и тротуары отмыли, на время. Понятно же, что даже тысячи дивизий солдат и дворников не хватит, чтобы просеять и очистить от радиации миллиарды кубических метров загрязненного радиацией воздушного потока, пролетаюшего через Киев неделями и месяцами по 24 часа в сутки. Эти воздушные массы ежеминутно оставляли свое опасное содержимое на всем и во всем, что попадалось на их пути, в том числе и в тканях легких у киевлян.

Второй факт, из документа «Прогноз радиационной обстановки в г. Киеве на ближайшие 10 лет», который был составлен по поручению Президента Академии наук Украины Бориса Патона. Автор документа - Линев А.Ф., научный сотрудник Института ядерных исследований Академии наук УССР. Дата на документе – 25.06.1986 г. (копия документа представлена в экспозиции Музея Чернобыля в г. Киеве, каждый может на нее посмотреть). Из этого Прогноза видно, что за первый послеаварийный год среднестатистический киевлянин получит 20 бэр (биологический эквивалент рентгена). За второй – 9 бэр. За третий – 2 бэра. За десятый – 1 бэр. А за 10 лет минимум сорок бэр (20 + 9 + 2 + 1,8 + 1,6 + 1,4 + 1,3 + 1,2 + 1,1 +1,0 = 40,1). Что равно восьми пределам годовых доз облучения штатного работника атомной станции, изначально признанного медициной здоровым. А в Киеве, как и в любом городе, жили дети и взрослые, здоровые и больные...

Примечание:

Справедливости ради надо сказать, что позднее (в 1992 году) по факту обмана своего народа было возбуждено уголовное дело против представителей украинской власти. Это дело было начато 11 февраля 1992 года  в отношении руководителей Украины – первого секретаря ЦК Компартии Украины, члена Политбюро ЦК КПСС  Владимира  Щербицкого, Председателя    Совета министров УССР Александра Ляшко, председателя Президиума Верховного Совета УССР Валентины Шевченко и министра здравоохранения Украины Анатолия Романенко.

24 апреля 1993 года следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Украины старший советник юстиции О. Кузьмак, рассмотрев материалы уголовного дела  № 49-441,  установил:

«Данное уголовное дело возбуждено 11 февраля 1992 года в отношении действий должностных лиц государственных и общественных органов во время аварии, которая произошла 26 апреля 1986 года на Чернобыльской АЭС и ликвидации ее последствий, по признакам, предусмотренным  ст. 165   ч.2  УК  Украины  (злоупотребление властью или  служебным  положением). Основанием  для возбуждения этого  уголовного  дела  стали  материалы  временной  комиссии  Верховного Совета  Украины  по расследованию  комплекса  событий, связанных с аварией   на  ЧАЭС,  направленные   Генеральной  прокуратуре.

В этом уголовном деле было достаточно фактов для вынесения заслуженного наказания представителям власти. Например –

Из  материалов  уголовного  дела № 49-441: « 30  апреля  1986  года заместитель  министра охраны  здоровья  УССР  Касьяненко  А.Н.  информировал  Совет  министров  Украины, что в  Киеве  отмечается  резкое   увеличение  гамма – фона  с 50  мкР/час до  1100-3000   мкР/час -  в Днепровском  и Подольском   районах  и в центре  Киева.  В   пробах  грунта  Полесского, Чернобыльского  и Иванковского   районов  уровни  загрязнения   составляют  от 10  до  20  тысяч   мкР/час.

Установлено загрязнение  питьевой  воды и в водоемах. В  остальных   районах  Киевской   области   гамма-фон  повысился  в 2-3-5  раз.  Отмечалось  увеличение  гамма-фона  до 140-150  мкР/час  в Ровенской,  Львовской,  Житомирской, Кировоградской  и Черкасской  областях.

Сообщая  секретно  эти данные, Касьяненко   предлагал   Совету министров   Украины  немедленно   оповестить  население  Киева и Киевской  области  о  радиационной опасности.  Однако Ляшко, Щербицкий  и Шевченко, владея  этой  информацией,  не оповестили население  Киева  и области о  радиационном  загрязнении  и принятии  необходимых  мер безопасности, сокрыли        данные  об этой  опасности,  не приняли  мер  для отмены  Первомайской  демонстрации,  что способствовало  чрезмерному  облучению  людей».

После семилетней волокиты генеральная прокуратура ныне независимой Украины констатировала, что главные вершители тогдашней УССР плюс министр её здравоохранения А. Романенко "беспокоились о собственном благополучии и служебной карьере", "злоупотребили властью и служебным положением, что повлекло тяжелые последствия"..."вина Щербицкого, Шевченко, Ляшко и Романенко... доказана". Но наказывать никого не стали… за истечением срока давности (Чернобыльская трагедия. Документы и материалы. Киев, Наукова думка, 1996 г., стр. 691).

Как всегда, уголовное дело против представителей высшей власти закончилось ничем. Пар был выпущен, народ успокоен.

Первого секретаря ЦК КП Украины В.В. Щербицкого к тому времени уже не было в живих (умер в 1990 году).

Пенсионера А.П. Ляшко, 15 лет возглавлявшего украинское правительство (1972—1989), трогать тоже было неэтично.

Не обидели и Председателя Верховного совета Украины В.С. Шевченко. В 1990-х она стала возглавлять Национальный фонд «Украина — детям», Всеукраинский благотворительный фонд содействия развитию физической культуры, спорта и туризма. С — председатель «Конгресса деловых женщин Украины». За свою работу была награждена, получила II степени ( ) и V степени ( ) — за весомый личный вклад в социально-экономическое и культурное развитие Украины, активную общественную деятельность, многолетний добросовестный труд и по случаю Международного дня прав женщин и мира.

Проходивший свидетелем по этому уголовному делу председатель Киевского облсовета  И.С. Плющ был избран Председателем Верховного совета в 2000 году и стал Героем Украины в 2001 году.

Председатель горсовета Киева Згурский В.А., к слову - Почётный радист СССР, Почетный изобретатель СССР и Почётный железнодорожник СССР, в 1997 году стал еще и Почётным гражданином города. После аварии был награжден орденами Богдана Хмельницкого III степени ( год) и «За мужество» ( год), а также медалями. В настоящее время является пенсионером, но продолжает деятельность на посту Главы наблюдательного совета ЗАО „Футбольный клуб «Динамо-Киев».

СТРАНА НАПРЯГЛАСЬ

Индивидуальный контроль доз

К началу мая наша работа на ЧАЭС приобрела упорядоченный вид. Дежурная смена контролировала работу оборудования на остановленных энергоблоках. На станцию смену отвозили на бронетранспортерах. Работники других подразделений занимались организацией рабочих мест в пионерлагере «Сказочный». Например, в нем заработала крайне необходимая всем лаборатория индивидуального дозиметрического контроля (ИДК). В этом отличились работники отдела охраны труда Николай Истомин и Леонид Воробьев. Дело в том, что используемая до аварии аппаратура ИФКУ (индивидуальные дозиметры на основе фотокассет) могли фиксировать величину поглощенной дозы гамма-излучения до 2-х рад. Этой величины хватало при нормальной эксплуатации станции, но было явно недостаточно в новых условиях, когда для всех работающих в зоне ЧАЭС был введен аварийный предел индивидуальной дозы 25 рентген (или 25 рад, потому что эквивалент поглощенной дозы измеряется в радах). Выходом могло быть использование термолюминесцентных датчиков КДТ-02, закупленных для персонала строящихся 5-го и 6-го блоков ЧАЭС. Но вся аппаратура новой системы и сами датчики находились в чрезвычайно загрязненных радиацией помещениях здания ВСРО (вспомогательные системы реакторного оборудования 4-го блока). Посещение этих помещений было опасной затеей, но еще опаснее было оставить персонал ЧАЭС без контроля доз облучения. Это понимали работники отдела охраны труда Николай Истомин и Леонид Воробьев, поэтому ждать приказа свыше они не стали. По собственной инициативе, за несколько посещений в течение одного дня, они вынесли на себе из помещения №530 почти двести килограммов датчиков КДТ-02 и специальной аппаратуры для их обслуживания. К сожалению, на следующий день случилось прямое попадание на крышу этого помещения мешков с песком и свинцом, сброшенных с вертолета. Этот груз полностью разрушил плиты перекрытия кровли и уронил ее вниз, сделав невозможным вынос из помещения №530 оставшегося там оборудования.

Датчики и приборы перевезли в лагерь «Сказочный», отмыли от радиации, и в помещении лагерной столярной мастерской круглосуточно заработала лаборатория ИДК. В ней многого еще не хватало, но свою задачу она выполняла. Частью оборудования поделился профессор Дмитрий Павлович Асанов из Института биофизики г. Москвы. Он сам, и его сотрудники Аркадий Шац, Тамара Гимадова и другие помогали ЧАЭС постоянно, не жалея сил и времени. Спасибо им, далеко не о всех командированных в чернобыльскую зону можно отозваться с такой теплотой…

Персонал других организаций тоже не остался без дозиметрического контроля. Парал­лельно со станционной лабораторией ИДК, совместными усилиями нескольких государственных структур в г. Чернобыле начали создавать дозиметрический центр для военных и специалистов, которых отовсюду направляли на ликвидацию последствий аварии. Проблему нехватки датчиков и оборудования для этого Центра удалось решить поставками нужной аппаратуры прямо с завода-изготовителя. Так был восстановлен полноценный контроль индивидуальных доз нашего и командированного в чернобыльскую зону персонала, не смотря на потерю склада в здании ВСРО из-за обвала кровли.

Надо отметить, что грузы (песок, свинец, глина и т.д., всего 5000 тонн), сбрасываемые с вертолетов на разрушенный реактор, иногда не попадали в реакторный зал. Во время своего дежурства на блочном щите управления №3 вместе с Игорем Казачковым (начальником смены блока), в праздничный день 1-го мая 1986 года я стал свидетелем такого промаха. Очередной груз упал в десятках метров от реакторного зала, на блочный электрический трансформатор, вызвав сбой в работе оборудования, расхолаживающего реактор. На БЩУ-3, где мы спокойно работали в тишине, вдруг стало темно, громко заверещала аварийная и предупредительная сигнализация, замигали информационные табло. Это было неожиданно, мягко говоря. Игорь сразу кинулся к панелям систем безопасности, а я к пульту реактора. С реактором все было в норме, мощность не растет, стержни управления на месте. Игорь Казачков мне крикнул, что отключились насосы СУЗ (системы управления и защиты), аппаратный насос, циркуляционные насосы. Аварийная система подачи электричества на блок развернулась не полностью, в работу включились только два дизель-генератора, третий Игорю Казачкову пришлось запускать вручную. В этот день он перевыполнил все нормативы по бегу и скорости работы, но развития аварийной ситуации не допустил. Из-за высоких уровней радиации персонал смен был максимально сокращен, поэтому операторов в смене не было. И только блестящее знание технологических схем, мест установки оборудования и умение работать с ним позволили Игорю Казачкову в одиночку справиться с этим неожиданным вызовом.

Правдой будет сказать, что в шахту реактора вообще не попал ни один груз. Это не значит, что вертолетчики плохо делали свою работу. Наоборот. Они сбрасывали грузы в нечеловеческих условиях, в загазованной, запаренной среде, простреливаемой радиацией мощностью в тысячи рентген. Основная масса грузов была сброшена точно в разрушенный реакторный зал, на выброшенное из реактора ядерное топливо. И только малая часть попала на кровлю машзала и в другие места.

Ниже представлены фото, на которых видна верхняя металлоконструкция реактора №4 (схема «Е»), прикрывающая пустую шахту реактора и препятствующая попаданию в нее сбрасываемых вертолетчиками материалов. Она окружена бесформенными кучами песка, глины, свинца и поглотителей нейтронов, сброшенных сверху вертолетами. Они покрывают всю площадь разрушения, кроме «крышки» реактора. Забегая вперед, скажу, что в самом реакторе ядерного топлива после взрыва не осталось совсем. Оно частью испарилось во время катастрофического разгона его мощности на мгновенных нейтронах, частью превратилось в пыль и мелкие фрагменты. Десятки тонн ядерного топлива вместе с трубами технологических каналов и надетыми на них блоками графита были выброшены в реакторный зал, а его фрагменты - на кровли соседних зданий и на территорию ЧАЭС.

На фото Схема «Е» с оторванными трубами. Она ничем не засыпана.

Крупный план Схемы «Е». На ней стоят конусообразные датчики, установленные для контроля среды.

Вид реакторного зала после засыпки его материалами, сброшенными с вертолетов. В центре фото верхний «ободок» схемы «Е». Остальная ее часть погружена боком в бетонную шахту реактора.

Ради чего работали вертолетчики? По рекомендации ученых, ядерное топливо следовало засыпать разными материалами для уменьшения величины радиоактивных выбросов в атмосферу и для исключения возможности возникновения самоподдерживающей цепной реакции деления ядер урана (СЦР). Эти материалы можно было доставить в разрушенный реакторный зал только вертолетами. Был ли получен ожидаемый результат от этой операции? Мнения экспертов по оценке эффективности засыпки разделились на диаметрально противоположные. Подробнее об этом в следующей главе..

Быт и медицина

В первый день, 26-го апреля, нам было не до еды. Но уже с 27-го апреля персонал ЧАЭС стали кормить на работе. Не знаю, как попадали на станцию пакеты с едой и минеральной водой, но их хватало всем. А питание в пионерском лагере постепенно стало просто замечательным, продукты были свежими и разнообразными, в столовой работали повара со всего Советского Союза.

Спали мы на кроватях и раскладушках. У нас было все необходимое, личной гигиеной никто не пренебрегал. В лагерь доставляли почту, газеты и письма. В корпусах лагеря и в больших палатках была развернута работа аварийных штабов, ООТиТБ (отдел охраны труда), ПТО (планово-технического отдела), медиков, бухгалтерии. Все были обеспокоены судьбой своих семей, поэтому очень кстати была организована работа информационного центра по этой проблеме. Постепенно все нашли своих родственников, и узнали, как их устроили в новых местах обитания. Но дальнейшая перспектива оставалась туманной. Когда и где нам удастся встретиться со своими семьями, мы пока не знали. Но мы не чувствовали себя брошенными и забытыми, в нашу поддержку отовсюду приходило огромное количество телеграмм. Многие люди хотели приехать добровольцами для участия в работах по ликвидации последствий аварии.

Не остались мы без внимания и органов следствия, практически с каждым они работали очень плотно. Я чувствовал, что меня, как и многих специалистов ЧАЭС, «примеряют» на роль потенциального виновника аварии. И только мое пребывание в московской командировке в течение всей предаварийной недели, освободило меня от обвинений и наказания. Но я зря радовался, вскоре (15.05.86) Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев, не дожидаясь конца следствия по официально открытому уголовному делу, назвал персонал ЧАЭС виновниками аварии. Это означало, что во взрыве реактора я тоже виноват.

Меньше чем мне повезло начальнику Планово-технического отдела (ПТО) Александру Давидовичу Геллерману, который тоже был неделю в командировке и вернулся в Припять утром 26 апреля, то есть уже после взрыва на блоке. Ему стали навязывать вину за выпуск Программы испытаний на блоке №4, которая выполнялась в роковую ночь аварии. Потом оказалось, что Программа была подписана не Александром Геллерманом, а его заместителем Григорием Пунтусом, тоже очень знающим, опытным и уважаемым на ЧАЭС специалистом. После этого органы стали угнетать их обоих. На суде Александр Геллерман защищал своего заместителя, показав, что тот не является физиком и не может оценивать параметры испытаний, которые выходят за рамки действующих технологических инструкций. Кроме того, его подпись на Программе была поставлена последней, после заместителей главного инженера по науке и эксплуатации. То есть после того, как Программу согласовали все задействованные в этой работе станционные руководители-специалисты. И даже после того, как она была утверждена Главным инженером ЧАЭС (это было видно по датам рядом с подписями). К словам Александра Геллермана прислушались и перестали донимать Григория Пунтуса. Но поскольку «заказ» на виновника от ПТО никто не отменял, Геллермана все же наказали. Он был уволен с занимаемой должности и исключен из Коммунистической партии с анекдотической формулировкой - «за самоустранение от подписания Программы испытаний на блоке №4». Через два года безупречной работы и непрекращающейся борьбы за свою профессиональную репутацию, он доказал свою невиновность и был везде восстановлен. Эта борьба не прошла бесследно – Александр Геллерман перенес три инфаркта (один из них случился на его станционном рабочем месте) и пережил преждевременную смерть от рака своей любимой жены (Ольги Дмитриевны Олейниковой, моей коллеги, инженера Отдела ядерной безопасности ЧАЭС).

Еще хуже было с медицинским обслуживанием. Практически все чувствовали себя плохо. Ежедневная дорога на работу (и с работы) по маршруту пионерлагерь «Сказочный» - ЧАЭС добавляла каждому 1 бэр/день (почти трехмесячная доза персонала АЭС до аварии). Хорошо, что ежедневно ездили не все. Тем не менее, слабость, сонливость, апатия, ослабление памяти, кровоточивость десен, повышенная температура тела были практически у всех, и это никого не удивляло. В лагере постоянно находились сменяющие друг друга медицинские бригады, они брали у нас кровь на анализы, измеряли радиоактивность, попавшую в щитовидную железу. И уезжали. 23-го мая, после очередного взятия крови у персонала ЧАЭС заезжими в наш лагерь медиками, я поинтересовался, насколько изменилась формула крови у меня и Владимира Бабичева, начальника смены блока №4, вместе с которым я сдавал кровь. Мне ответили, что в нашей крови отмечено падение уровня лейкоцитов и ретикулоцитов. Лейкоцитов у меня было 1900 единиц, а у Владимира Бабичева 1300. Тромбоциты отсутствовали совсем. Я спросил, что они собираются с нами делать (это была бригада врачей из Ленинградской Военно-морской медицинской академии), они ответили, что не в их компетенции решать наши судьбы. Все что они могут, это доложить руководству о результатах наших анализов. После этого разговора мы пошли заниматься своими делами. Владимир Бабичев передал служебные дела своему коллеге Валерию Беляеву и уехал в поселок Тетерев, где базировалась часть нашего персонала. А я решил вечером зайти к руководству ЧАЭС, чтобы обговорить ситуацию с нашим здоровьем. Оказалось, что врачи уже доложили руководству станции о нашем состоянии, и было принято решение направить нас на лечение. Попутно наш профсоюз нагрузил меня черной икрой и другими дефицитными продуктами для работников станции, которые находились в 25-й больнице. На следующий день утром с этой же группой медиками мы заехали в Тетерев за Владимиром Бабичевым и далее направились в Киев. Там наши пути разошлись. Врачи привезли Владимира Бабичева в областную киевскую больницу, куда были прикомандированы, и оставили там для лечения. А я поехал в 25-ю больницу, где планировалось мое лечение. Там на базе инфекционного отделения было создано отделение лучевой патологии, в котором параллельно с московской клиникой №6 лечили наш персонал, не попавший в Москву в первые дни после аварии. Среди них были Сергей Камышный - начальник смены реакторного цеха, Вячеслав Прудаев - начальник смены химического цеха, Юрий Бадаев – ДЭС (дежурный электрослесарь) блочного вычислительного комплекса «Скала» и другие. Мы поговорили, они рассказали о своем больничном житье. Их беспокоила неопределенность, связанная с переоблучением. Они понимали, что работать на атомной станции им уже не разрешат из-за болезни, и чем им придется заниматься дальше, не представляли.

Больничная атмосфера впечатлила меня своим вялым и каким-то болезненным содержанием, разительно отличающимся от динамики чернобыльской жизни. Там, в чернобыльской зоне, было опасно. Там тоже была неопределенность, но она была связана не с профессией, а с неустроенностью жизни семьи. Плюсом было то, что мы были заняты важным делом и находились среди своих, в своем коллективе. А стены больничной палаты ставили крест на возвращение в коллектив. Поэтому пообщавшись с ребятами, я решил для себя – на больничную койку лучше не попадать. В этот же день, 24-го мая, я возвратился в чернобыльскую зону.

Вернемся к судьбе Владимира Бабичева. Ему ежедневно вводили тромбоциты, ставили капельницы, взяли костный мозг на анализ. При этом бригада военных врачей (руководитель доктор Фокин) взяла на себя ответственность, и без согласования с профессором Ангелиной Гуськовой из московской клиники №6 (при институте Биофизики Министерства здравоохранения СССР), диагностировала у Владимира Бабичева лучевую болезнь второй степени. Это был поступок, потому что на весь мир уже было объявлено конечное число заболевших острой лучевой болезнью (137 случев) и Минздрав СССР, в лице профессора Гуськовой, строго следил за неизменностью этого числа. Все новые случаи выявленных заболеваний лучевой болезнью переводились Минздравом в разряд вегето-сосудистых заболеваний.

Через две недели (10 июня) Владимира Бабичева перевели в 25-ю больницу, где порядки были демократичнее, чем в областной больнице. Наших больных не держали запертыми в боксах, они имели возможность общаться друг с другом. Все хвалили работу профессора Леонида Петровича Киндзельского, лечившего их по своей методике. Владимиру Бабичеву предложили готовиться к пересадке костного мозга. Но он отказался подвергать опасности здоровье своих родственников, чей костный мозг планировали ему пересаживать. Надо отметить, что в 1986 году в московской клинике №6, у профессора Гуськовой, после пересадки костного мозга из 13 пациентов умерли 11 человек с острой лучевой болезнью, а в Киеве, у профессора Киндзельского, выжили все одиннадцать прооперированных. И это нельзя объяснить только разницей в степени облучения больных, хотя она, конечно же, была.

Ангелина Гуськова и врачи из ее московской клиники №6 регулярно появлялись в 25-й киевской больнице. Здесь, для определения полученной дозы облучения методом хромосомных аберраций, они взяли кровь у чернобыльцев и передали профессору Гуськовой в Москву. Дозы облучения, полученные нашими работниками, были определены, но так и не были отосланы в Киев, несмотря на неоднократные обращения врачей и больных. Бабичев дважды обращался лично к Гуськовой, но так и не узнал, какую дозу облучения ему определили в Москве. Понимая, что Чернобыль внес в медицину много политики, он грамотно взвесил свои силы и решил бороться с лучевой болезнью с помощью природных ресурсов. Он оставил Киев и уехал жить в сельскую местность, где работая на земле, кардинально изменил свою жизнь. Вот уже почти 25 лет он умело ведет натуральное хозяйство, благодаря чему и жив до сих пор. Молодец!

Поездка в Киев и посещение больницы здоровья мне не добавили, я чувствовал себя по-прежнему плохо. Нужно было что-то с этим делать, хотя бы понять причины недомоганий. И тут я узнал, что в поселке Тетерев, рядом с чернобыльской зоной, смонтировали установку СИЧ (спектрометр излучений человека), с помощью которой у персонала определяли уровень загрязнения организма радиоактивными изотопами. Перед проверкой на СИЧе было положено принять душ, чтобы смыть поверхностное загрязнение кожи радионуклидами и не искажать ими результаты измерений. Двадцать шестого мая, через два дня после поездки в Киев, будучи в Тетереве по служебным делам я тоже прошел проверку на этой установке. Вот что во мне обнаружилось (в единицах Кюри на килограмм; радиоактивность вещества равна 1 Ки, если в нём каждую происходит 3,7×1010 ):

Здесь ПДУ – предельно допустимый уровень контролируемого параметра.

В моем организме накопились радиоактивные продукты ядерного деления урана йод-131, цезий- 137, рутений-103 и церий-141. И конструкционные материалы, из которых делают оболочку кассет с ядерным топливом – цирконий-95 и ниобий-95.

Много их накопилось, или мало? Много. Очень много. Если активность всех изотопов сложить, то получится, что в одном килограмме моего тела каждую секунду происходило 34 000 радиоактивных распадов (при норме 0,04 распада в секунду). Это превышение нормы в 850 тысяч раз. По некоторым изотопам (йод-131) выявилось превышение ПДУ (предельно допустимого уровня) почти в миллион раз. И конечно же, не я один был так «нашпигован» радиацией, были люди с еще большей радиоактивностью.

Меня стал мучить вопрос – что делать? В больницу ложиться очень не хотелось, и для приведения самочувствия в порядок пришла мысль поехать на родной Урал, к матери. Я знал, что она как никто поможет мне вернуть здоровье, поэтому не медля оформил двухнедельный отпуск за свой счет.

Купить билеты на самолет или поезд из Киева оказалось не простой задачей. Народ в мае 1986 года выезжал из города массово и только документ о моей принадлежности к работам на ЧАЭС позволил добыть билеты на Урал и обратно. В этот же день я успел встретиться в Киеве с коллегами из КИЯИ АН УССР (Киевский институт ядерных исследований). Собрались мы у доктора наук Карасева Владимира Сергеевича, кроме меня были Владимир Халимончук и Виталий Ковыршин. Более всего нас занимали причины взрыва чернобыльского энергоблока, но не осталась без внимания и тема медицинских последствий. А когда я показал им результаты моего обследования на СИЧе, возник своеобразный тотализатор. Стали высказывать прогнозы, сколько лет может просуществовать такой ходячий носитель радионуклидов, каким стал я после аварии. Киевские физики оценили остаток моей жизни в пять-семь лет, но я подумал – не спешите, братцы, меня хоронить, еще есть шансы побороться за жизнь. Я оказался прав. К сожалению, сегодня живы не все участники того спора - мы потеряли Владимира Карасева, много и плодотворно поработавшего в опасной Чернобыльской зоне.

Дома у матери, в далеком городке Соликамске, я пробыл всего неделю. Мама, в прошлом военный фельдшер, кормила меня свежими овощами и пичкала витаминами, уверяя, что никакие лекарства мне сейчас не нужны. Это была необычная, я бы сказал - сверхчистая неделя. Каждым утром, как на работу, я уходил в баню, где потел до вечера, молча сидя в укромном месте парилки, постоянно попивая воду и хлебный квас. При этом мысленно представлял себе, как из каждой клетки моего тела кристально чистая вода вымывает шлаки и радионуклиды. И как они выходят через потожировые протоки и смываются струйками воды из душа. Мое тренированное сердце спортсмена выдерживало эту длительную тепловую нагрузку без каких-либо последствий, а поливитамины и мамины салаты восполняли уносимые с потом микроэлементы. Возвращаясь из бани домой, я сразу ложился на диван и спал по 12 часов очень глубоким сном, без единого сновидения.

Седьмого июня, в последний день своего пребывания в Соликамске, я чувствовал себя уже вполне удовлетворительно, несравнимо лучше, чем до приезда домой. Спасибо маме, ее любовь, молитвы и баня поставили меня на ноги. На ЧАЭС я вернулся энергичным и обновленным и смог эффективно работать почти до конца года. В декабре мне опять стало худо, и в январе 1987 года по предписанию врачей я оказался в московской клинике №6. Но вот что интересно, измерение на СИЧе в клинике №6 показало значительное снижение радиоактивности в моем теле, по сравнению с результатами конца мая в поселке Тетерев:

Изотоп Превышение нормы

Cs134 =4,0х10-11 в 10 раз

Cs137 =1,0х10-10 в 100 раз

Zr95 =1,0х10-11 в 10 раз

Nb95 =1,0х10-11 в 10 раз

Общая цифра активности снизилась почти в шесть тысяч раз (до 1,6х10-10кu/кг, что соответствовало всего шести радиоактивным распадам в секунду на 1 кг веса тела; в мае было 34000 распадов в секунду). Понятно, что за семь месяцев короткоживущие изотопы (йод и рутений) распались, но остальное снижение своей личной радиоактивности я отношу только к периоду уральской «чистки» организма.

Вернемся на ЧАЭС. Работы на станции, развернутые Правительственной комиссией по ликвидации последствий Чернобыльской аварии, требовали участия все большего числа специалистов. Дирекция ЧАЭС стала вызывать на работу тех, кто был отпущен 26 апреля с работы для эвакуации из Припяти. Рабочая нагрузка стала расти с каждым днем, пропорционально супермасштабным работам на ЧАЭС и в чернобыльской зоне, в которой принимала участие уже вся страна. Нашей задачей стала подготовка трех энергоблоков к обновлению и поэтапному пуску. Это не значит, что на станции исчезли острые проблемы. По-прежнему в атмосферу уходила радиация из разрушенного энергоблока. По-прежнему у Правительственной комиссии были мощнейшие по силе и фантастические по содержанию переживания о возможном взрыве под четвертым блоком, если его расплавленное топливо попадет в воду бассейна-барботера, расположенного под реактором. По-прежнему тысячи солдат и офицеров химических войск занимались беспрецедентными по сложности и масштабам работами, очищая станцию и окружающую территорию от радиоактивных веществ. Страна напряглась, взвалив на себя непосильную ношу, созданную мирным атомом, вышедшим из под контроля людей.

Начались регулярные заседания Оперативной группы Политбюро ЦК КПСС по вопросам ликвидации последствий аварии на ЧАЭС. В секретном Протоколе №1 заседания, проведенного 29 апреля 1986 года, обсуждались такие вопросы:

1.Об обстановке, сложившейся в результате аварии на 4-м энергоблоке Чернобыльской АЭС.

2.О радиационной обстановке на Чернобыльской АЭС, в поселке при этой электростанции и близлежащих районах.

3.Об организации медицинского обслуживания населения в районах радиационного загрязнения.

4.Об участии подразделений гражданской обороны в работе по ликвидации последствий аварии.

5.Об эвакуации населения из г. Припяти.

6.О случае выхода из поезда группы пассажиров в районе запретной зоны.

7.О развертывании бригады химических войск.

8.О выделении 10 тысяч армейских продовольственных пайков для передачи их эвакуированному населению.

9.О предполагаемых причинах аварии на Чернобыльской АЭС.

10. О правительственных сообщениях.

Создание вертикали управления вопросами Чернобыльской аварии было завершено, теперь все чернобыльские задачи приобрели статус чрезвычайных и решались незамедлительно. Правда, с разной мерой успеха и не всегда с предсказуемым результатом.

НАУКА ТРЕБУЕТ ЖЕРТВ

6 мая 1986 года, на пресс-конференция Б. Е. Щербины, Председатель Госкомитета по использованию атомной энергии СССР А. М. Петросьянц произнес чудовищные слова, оправдывая Чернобыльскую катастрофу: «Наука требует жертв». Думал, очень умно сказал, а вышло глупо и кощунственно. Гибнут люди...

Г. Медведев, «Чернобыльская тетрадь».

Проблемы множатся

Для иллюстрации цепочки аварийных событий кратко изложу причины взрыва в реакторе 4-го энергоблока ЧАЭС (подробно они описаны в 4-й части моей первой книги «Чернобыль. Месть мирного атома» и в работе Константина Чечерова «Экспериментальное изучение разрушенного реактора», ).

Итак, в самом начале суток 26-го апреля 1986года (1ч 23м 37с) эксперимент на 4-м энергоблоке был благополучно закончен, но далее началось то, чего никто не ожидал – начался рост мощности реактора. В 1ч 23м 39с, когда стержни автоматических регуляторов мощности погрузились на полную глубину, Леонид Топтунов, старший инженер управления реактором, нажал кнопку АЗ-5 (стандартный метод прекращения работы реактора). Началось погружение в реактор всех стержней управления и защиты (кроме 24-х укороченных стержней УСП, входящих в реактор снизу вверх), что вызвало снижение мощности в течение первой секунды. А начиная со второй секунды мощность реактора стала вновь увеличиваться. Это сработал дефект системы управления и защиты, заложенный в него конструкторами (концевой эффект вытеснителей стержней СУЗ) (Карпан Н.В., «Месть мирного атома», 2006 г., Днепропетровск, стр. 334). В результате роста мощности при продолжающемся уменьшении расхода через «выбегающие» ГЦН (главные циркуляционные насосы), вода, имевшая на входе в ТК минимальный недогрев до кипения, полностью запарила технологические каналы. Это вызвало дополнительное увеличение мощности за счет проявления парового коэффициента реактивности. Интенсивное парообразование в активной зоне и следующие за этим рост реактивности и мощности вызвали рост давления в КМПЦ (контур многократной принудительной циркуляции теплоносителя-воды) вплоть до захлопывания обратных клапанов на раздаточно-групповом коллекторе, через который вода поступает в реактор. Активная зона стала терять воду. Далее процесс приобрел катастрофический характер, подробно описаный в статье «Роль отдельных факторов в развитии аварии на Чернобыльской АЭС (Адамов Е.О., Черкашов Ю.М. и др. Атомная энергия, Т.75, вып. 5, ноябрь 1993 г.( и (статья К.П. Чечерова «Экспериментальное изучение разрушенного реактора» ().

Расчеты, выполненные в Институте атомной энергии им. Курчатова, показали, что «работа двух из четырех ГЦН каждой половины от выбегающего турбогенератора, с неуклонным уменьшением расхода может привести к развитию катастрофического процесса и без внесения положительной реактивности от вытеснителей стержней СУЗ». Концевой эффект от срабатывания аварийной защиты АЗ-5 перевел аварийный процесс относительно плавного роста мощности в ядерный взрыв. В этот раз «концевой эффект» оказался выше своего обычного значения за счет низкого запаса реактивности (всего 10 стержней на момент нажатия кнопки АЗ-5) при очень малом недогреве охлаждающей воды на входе в реактор (Карпан Н.В., «Месть мирного атома», 2006 г., Днепропетровск, стр. 349). Реактор, получив положительную реактивность, стал критическим на мгновенных нейтронах (Карпан Н.В., «Месть мирного атома», 2006 г., Днепропетровск, стр. 365), что закономерно закончилось ядерным взрывом мощностью примерно в 30 тонн тринитротолуола. Такие данные содержатся в документе «Заключение специалиста» от 16 мая 1986 года, с которого, как с ряда еще нескольких документов Отраслевого государственного архива СБУ, к 20-й годовщине Чернобыльской катастрофы был снят гриф секретности ().

Неконтролируемый разгон мощности реактора сродни ядерному взрыву. Единственное отличие чернобыльского разгона на мгновенных нейтронах от взрыва первой урановой атомной бомбы заключалось в том, что в бомбе большая часть заряда успела прореагировать до того, как элементы бомбы разнесло во все стороны. Соответственно и энергии при этом выделилось больше, чем при взрыве чернобыльского реактора. Поэтому некоторые специалисты называют взрыв реактора тепловым, хотя он и имеет ядерную природу.

Увеличение мощности взрыва бомбы достигается предваряющим взрывом так называемых «обжимающих» зарядов из обычной взрывчатки, цель которых - удержать критическую массу ядерного вещества в компактном объеме для осуществления в нем максимального числа деления ядер, что приводит к максимальному выделению энергии взрыва. В Чернобыле, по сравнению с бомбой, длительность цепной реакции деления ядер была более короткой, потому что реакторное топливо и замедлитель разбросало по сторонам энерговыделением в нем сразу, как только мощность взрыва превысила предел прочности конструкций реактора. За это время успело разделиться примерно 10% урана из всей массы топлива, находившегося в реакторе (всего на момент взрыва в реакторе находилось около 50-ти критических масс урана (Карпан Н.В., «Месть мирного атома», 2006 г., Днепропетровск, стр. 275, 276).

Неконтролируемый разгон мощности реактора, закончившийся взрывом, разбросал топливо, графит, вызвал взрывное испарение воды, что привело к разрушению критической системы. Было нарушено благоприятное для возникновения СЦР взаимное расположение ядерного топлива и замедлителей нейтронов (в виде воды и графита), что и привело к прекращению цепной реакции деления ядер на ранней стадии. Таким образом, к моменту развала критической системы в ней успело прореагировать не все топливо, а только такая его часть, энерговыделения в которой хватило для разрушения критической системы.

В упрощенном виде, в аварийном процессе можно выделить три стадии:

1. Ядерный взрыв в локальной области реактора, с выделением энергии, достаточной для испарения и диспергирования части активной зоны и разрушения труб технологических каналов;

2. Паровой взрыв от попадания воды из разорванных канальных труб на разогретый до 525 0С графит. Это привело к росту давления в реакторном пространстве, отрыву схемы «Е» (верх реакторной шахты) и выбросу в (ЦЗ центральный зал), как из кастрюли-скороварки, всех не успевших прореагировать в ядерном взрыве остатков активной зоны (топливо, графит, канальные трубы, стержни управления). В этой фазе материал канальных труб вступил в высокоскоростную пароциркониевую реакцию, развивая температуру до 4650 °C (почти как на поверхности Солнца).

3. Объемный взрыв над полом ЦЗ выброшенных из реактора паровым взрывом остатков активной зоны и газовоздушной смеси. Исследования пространственных координат центра очага взрыва, разрушившего ЦЗ, дают основания считать (по остаточным деформациям строительных конструкций), что обезвоженные остатки активной зоны взорвались на высоте 30-40 м выше пола ЦЗ) (К.П. Чечеров, «Экспериментальное изучение разрушенного реактора» )

С топливом происходили следующие изменения - энергетический импульс СЦР огромной мощности вызвал разогрев топлива в эпицентре взрыва до сорока тысяч градусов Цельсия (А.Н. Киселев и К.П. Чечеров, Доклад «Процесс разрушения реактора на IV энергоблоке Чернобыльской АЭС» на конференции МЧС “Преодоление последствий чернобыльской аварии. Итоги. Перспективы”, май 2001 г.). При этом часть ядерного топлива (не менее 10% загрузки) вместе с канальными трубами, стержнями управления и графитом просто испарилась (представление о размерах зоны эпицентра дает величина пролома в основании шахты реактора). Соседние с эпицентром ядерного взрыва тепловыделяющие сборки с топливом (примерно 30% загрузки) диспергировались на частицы от 100 до 1 мкм. Далее шла зона фрагментации топлива и графита (примерно 30 % загрузки) на частицы миллиметрового и сантиметрового диапазонов. Подтверждением служит обилие (не менее ста тысяч) кусочков радиоактивных трубок твэлов, пустых и раскрытых как бумажный лист размером примерно четыре на пять сантиметров, собранных на территории ЧАЭС в период дезактивации летом 1986 года (Юлий Андреев, Чернобыль и корпорации, №472, 23 апреля 2006 г., ).

Остальное топливо (тоже примерно 30% загрузки) вылетело из реактора частью в виде больших фрагментов ТВС без канальных труб, частью в виде ТВС с канальными трубами (вдетыми в графитовые блоки на разную высоту).

Не все топливо было выброшено из реактора вверх, часть его ушла в подреакторные помещения через разлом, образовавшийся в дне шахты реактора под зоной эпицентра ядерного взрыва. На имеющихся видео зафиксировано, как из под схемы «Е», косо прикрывающей шахту реактора, в течение чуть более 2-х суток после взрыва пробивался оранжево-красный свет. Это из подреакторных помещений светила раскаленная лавообразная смесь топлива и различных материалов (ЛТСМ), из которых состоит реактор. Очень быстро эти топливосодержащие массы расползлись под своим весом во все стороны, куда позволял рельеф разрушений и технологические проходы, и застыли, теряя температуру. Потом исследователи условно выделят из этого «разлива» три потока – большой вертикальный, малый вертикальный и горизонтальный. Удельное содержание топлива (двуокиси урана) в этих потоках находится в пределах 5-10% (А.А. Ключников и др., Объект «Укрытие» 1986-2006, Чернобыль, 2006 г., стр. 26). Это топливо представляет из себя мелкодисперсные частицы, вкрапленные в силикатную матрицу. Общее количество урана в ЛТСМ объективно оценивается всего в 30 тонн (NUCLEAR ENGINEERING INTERNATIONAL, Vol 44 No 534 January 1999 p.27).). С учетом того, что вверх было выброшено взрывом примерно такое же количество мелкодисперсного топлива, общий вес мелкодиспергированной фракции мог достигать не менее 30% первоначальной згрузки реактора. Кроме ЛТСМ под реактором (на схеме «ОР», и на полу подреакторного помещения) Чечеровым К.П. были обнаружены топливные сборки с неразрушенными тепловыделяющими элементами, что подтверждает быстротечность разрушительных процессов 26-го апреля.

Как показали потом видео и фото материалы, и на полу ЦЗ, в нескольких метрах от торчащего края схемы Е, светился фрагмент топливной загрузки выброшенной активной зоны. Свечение этой области наблюдалось в течение примерно 64-х часов после взрыва (К.П. Чечеров, «Немирный атом Чернобыля», журнал «Человек», № 6, 2006 г. - № 1, 2007 г.).

Интересен вопрос величины выброшенной из реактора радиоактивности. Официально Советский Союз заявил о выходе в атмосферу 50 млн кюри. Позднее эту цифру неоднократно корректировали, остановившись на 150 млн кюри. Но реальная величина выброса еще выше. Доаварийные расчеты, выполненные в ИАЭ им. Курчатова, показывали, что в реакторе РБМК, достигшем плановой глубины выгорания и работающем на номинальной мощности, накапливается до 10-ти миллиардов кюри радиоактивности (в виде газообразных и твердых продуктов деления ядер). В одной тонне облученного ядерного топлива на момент останова реакции ядерного деления содержится примерно 40 миллионов кюри осколочных радионуклидов и более 0,1 миллиона кюри стронция-90 и цезия-137 («Справочник по образованию нуклидов в ядерных реакторах», Москва, Энергоатомиздат, 1989, стр. 188 — 191). Поэтому неудивительно, что взрыв 4-го блока освободил и вынес в окружающую среду не 50 миллионов кюри, а в двадцать раз больше, т.е. не менее одного миллиарда кюри (10% от накопленной величины). В этот выброс ушло больше половины накопленных в топливе РБГ (радиоактивных благородных газов), цезия, стронция и большая часть мелкодисперсных частиц ядерного топлива, образовавшихся при взрыве.

Итак, взрыв привел к разрушению упорядоченной ячеистой структуры активной зоны реактора, состоящей из канальных труб с ядерным топливом, размещенным с шагом 25 см в графитовой кладке. В образовавшемся после взрыва новом взаимном расположении топлива, графита, конструкционных материалов и охлаждающей воды уже не было условий для СЦР из-за разрушенной геометрии системы топливо-графит и «отравления» топлива продуктами деления ядер урана (йод, ксенон), поглощающими нейтроны. Но эти поглотители довольно быстро (за несколько часов) распадаются, что дает возможность компактно расположенным остаткам ядерного топлива через некоторое время вновь участвовать в самоподдерживающейся цепной реакции. Мои расчеты утром 26 апреля показали, что момент достаточного (для возникновения СЦР) разотравления топлива может быть достигнут примерно к 19-ти часам вечера и тогда начнется неконтролируемая и неуправляемая цепная реакция в останках активной зоны реактора. Следовало принять срочные меры, чтобы недопустить возникновения повторной неконтролируемой СЦР. Для этого нужно было внести в топливные массы такое количество дополнительного поглотителя нейтронов, которое сделало бы их подкритическими даже после полного разотравления топлива. Я стал требовать от руководства срочной доставки на ЧАЭС хотя бы одной тонны борной кислоты, содержащей поглотитель нейтронов – бор. Но из-за нерасторопности Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, и руководителей ВПО «Союзатомэнерго», использовать эту семнадцатичасовую паузу для дозаглушения реактора мы так и не успели. Заказанный нами утром 26 апреля бор загрузили не в самолет, или вертолет, а в грузовик, который привез его только 27 апреля, когда ожидаемое уже произошло (Е.И. Игнатенко, «Два года ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы». Москва, Энергоатомиздат,1997 г., стр. 56). Считаю это очень серьезной ошибкой в работе Правительственной комиссии. Из-за нее в топливные массы так и не был своевременно внесен дополнительный поглотитель нейтронов, который удержал бы их в подкритическом (невозможном для СЦР) состоянии после распада изотопов «отравителей». И вечером 26 апреля в местах сосредоточения ядерного топлива, выброшенного взрывом из реактора, началась импульсная самоподдерживающаяся реакция деления, вызвавшая пожар в развале реакторного зала 4-го блока. Этот пожар в десятки раз увеличил вынос радиоактивности из руин, создал угрозу для жизни жителям города Припять и вызвал огромное беспокойство в европейских странах, до которых уже дошла первая волна радиации.

Картина этого пожара на всю жизнь отпечаталась в моей памяти. Более феерического и страшного зрелища (наблюдаемого с расстояния менее 100 метров от блока №4), сопровождавшегося громкими звуковыми раскатами и фонтанирующими выбросами разноцветного света и пламени, я не видел нигде и никогда. И конечно же, этот пожар никто не тушил, потому что это было невозможно сделать даже силами всех пожарных частей Украины.

Удивительно спокойно отнеслись к этому зрелищному событию жители города Припять. Не было и намека на панику. Нельзя сказать, что люди не понимали опасности происходящего, просто они привыкли доверять властям, полагая, что те своевременно позаботятся об их безопасности. Но власти не предупредили жителей города о грозящей им опасности. Поэтому люди не сидели дома за закрытыми окнами и дверями, а полной грудью дышали радиоактивным воздухом на улицах города, на природе и на своих дачных участках.

К пяти часам утра 27 апреля пожар закончился, но за счет остаточного энерговыделения температура ядерного топлива все еще была высокой. Насколько высокой – еще предстояло выяснить. Все хотели знать температуру в развале реакторного зала, чтобы хотя бы приблизительно представить себе процессы, там происходящие. Это удалось выяснить только 1-го мая, когда учеными были проведены прямые измерения температуры. Для этого в ЦЗ с вертолета была опущена экспериментальная термопара, с точностью измерения в 10%. Этой работой руководил Е.П. Рязанцев – нынешний директор Института реакторных технологий и материалов РНЦ "Курчатовский институт". Температура в развале блока оказалась равной 300 С0. Правительственая комиссия была настолько шокирована столь низкой (против ожидаемой в тысячи градусов) температурой, что не поверила результатам этих измерений и ее члены стали строить абсолютно нереальные, фантастические модели внутренней жизни реактора (К.П. Чечеров, «Немирный атом Чернобыля», журал «Человек», № 6, 2006 г. - № 1, 2007 г.). Тем не менее, даже этой температуры вполне хватало для выноса радионуклидов (конвенционными потоками воздуха) на высоту до 3000 метров. Далее шло распространение радиации во все стороны света в соответствии с движением воздушных масс.

Вид на северную сторону разрушенного энергоблока. Виден вынос паров воды и радиоактивных продуктов в атмосферу.

Все понимали, что проблема радиационного загрязнения атмосферы вскоре станет международной. Поэтому Правительственная комиссия поручила ученым срочную разработку мер по ограничению выброса из разрушенного реактора газообразных радиоактивных продуктов, а также мелкодисперсных фракций топлива и загрязненных конструкционных материалов. Подумав, ученые предложили забросать реактор и реакторный зал сыпучими материалами для создания барьеров безопасности – ядерной (внесением поглотителей нейтронов из материалов содержащих бор), радиационной (создание фильтрующего слоя из песка и глины) и тепловой (сброс свинца и доломита; свинец для поглощения тепла, доломит – для уменьшения предполагаемого горения графита за счет выделения нагреваемым доломитом углекислого газа). Но прежде чем создавать эти барьеры, следовало выяснить:

1) где и в каком количестве находится ядерное топливо?

2) цепная реакция ядерного деления в топливе реактора уже закончилась, или продолжается?

3) возможно ли на блоке повторение пожара, какой был вечером 26-го и ночью 27-го апреля?

С наскока получить ответы на эти вопросы не удалось, тем не менее, вопреки здравому смыслу, Правительственная комиссия 27 апреля 1986 года приняла решение начать засыпку реактора немедленно.

Должен отметить, что для достоверного и всеобъемлющего ответа на первый вопрос в апреле-мае 1986 года не было никакой технической возможности. На фотоснимках разрушенного реакторного зала можно было увидеть и идентифицировать очень немногое. Была еще доаварийная эксплуатационная информация о том, сколько топлива в процессе работы реактора было выгружено из него в бассейн выдержки, который находился рядом с реактором в центральном зале. Также было известно, сколько свежего топлива находилось на узле развески (западная стена центрального зала). И все. Далее нужно было проводить масштабные измерения на следах выброса топлива за пределами ЦЗ и ЧАЭС. И скрупулезно исследовать помещения, смежные с шахтой реактора. Учитывая наличие там уровня радиации намного выше 1000 Р/ч, такая работа требовала участия специалистов - дозиметристов высочайшей квалификации, обладающих навыками и техническими средствами для работы в смертельно опасных условиях. В конце апреля - начале мая таких людей и приборов, соответствующих параметрам радиоактивного загрязнения, на ЧАЭС не было. Поэтому первый вопрос фактически остался без ответа.

На второй вопрос (цепная реакция ядерного деления в топливе реактора уже закончилась, или продолжается?) ответ получили быстро. Взяли пробы воздуха - в них отсутствовали короткоживущие гамма-активные изотопы, генерация которых происходит во время цепной реакции деления в топливе. Это означало только одно – самоподдерживающейся цепной реакции ядерного деления в топливе разрушенного реактора на данный момент нет.

Ответ на второй вопрос косвенно отвечал и на третий (возможно ли на блоке повторение пожара, какой был вечером 26 апреля?). Ученые заявили, что поскольку наличие СЦР анализы проб воздуха не подтвердили, значит условий для ее возникновения больше нет. И если не совершать действий, приводящих к увеличению коэффициента размножения нейтронов в развале энергоблока, то СЦР и не возникнет. Поэтому внесение в развал реактора бора, свинца, песка и доломита сделает СЦР в нем окончательно невозможной.

Одна опасность была ликвидирована, но успокаиваться было рано. Академики Е.П. Велихов и В.А. Легасов убедили Правительственную комиссию в возможности очередного катаклизма - парового взрыва катастрофической мощности, от прожигания расплавленным топливом опорной плиты реактора и попадания этого расплава в заполненные водой Б-Б (подреакторные помещения двухэтажных бассейнов-барботеров). По словам академиков, расчеты показывают, что этот взрыв может разрушить ЧАЭС полностью и засыпать радиоактивными материалами всю Европу. Предотвратить взрыв можно лишь одним способом – нужно слить воду из подреакторных бассейнов-барботеров (если она там есть, а не испарилась во время пожара после разотравления топлива, который был вечером 26 – ночью 27 апреля).

С целью проверки наличия воды в Б-Б работники ЧАЭС открыли вентиль на трубке импульсной линии, выходящей из Б-Б. Открыли – воды в трубке нет, наоборот - трубка стала втягивать воздух в сторону бассейнов. Ученых этот факт ни в чем не убедил, они продолжали требовать более весомых подтверждений отсутствия воды в Б-Б. Правительственная комиссия поставила перед руководством ЧАЭС задачу - найти и указать военным такое место в стенке Б-Б (а это 180 см крепчайшего железобетона), в котором методом взрыва можно будет проделать отверстие для слива воды. Насколько этот взрыв может быть опасен для здания разрушенного реактора, сведений не имелось. Это поручение в ночь на 4-е мая дошло до заместителя главного инженера ЧАЭС Александра Смышляева, который тут же переадресовал его начальнику смены блока №3 Игорю Казачкову. Казачков ответил, что пробивать почти двухметровую стену в условиях повышенной радиации не самый лучший способ обезвоживания бассейнов, и что он будет искать вариант более щадящий. Посмотрев технологические схемы, И. Казачков решил исследовать возможность открытия двух вентилей на линиях опорожнения Б-Б. Он взял фонарь, дозприбор ДП-5 и вместе с оператором М. Кастрыгиным пошел к помещению вентилей. Помещение было затоплено примерно на 1,5 метра радиоактивной водой с МЭД выше 200 р/час (стрелка прибора зашкалила), но сами вентиля были целы, потому что взрыв не достиг этих помещений и ничего не разрушил. Вернувшись, начальник смены доложил Смышляеву, что без откачки воды из трубопроводного коридора, открыть сливные вентиля не удастся. Но в любом случае откачать «грязную» воду будет легче, чем взрывать стенку Б-Б. Да и радиоактивность в полузатопленных подвальных этажах станции резко уменьшится. Предложение Игоря Ивановича Казачкова было принято. Утром 5-го мая Правительственная комиссия прислала на ЧАЭС давно готовившуюся к откачке подвальных помещений команду военных и пожарных, которыми руководил Петр Павлович Зборовский, капитан войск ГО (гражданская оборона). От ЧАЭС, на начальном этапе подготовки операции в первых числах мая, ему помогал В.К. Бронников, на то время исполнявший обязанности главного инженера.

Место установки двух пожарных насосных машин ПНС-110 в транспортном коридоре и трассу для слива воды в шламоотвал (более километра длиной), наметили заранее. Сменный персонал станции показал военным эти точки за несколько дней до операции. Кроме того, когда операция началась, персонал смены ЧАЭС провел пожарных В.Л.Бовта, И.П.Войцеховского и М.А.Дьяченко по коридору 01/1в помещение лестничного марша 05/1 блока ВСРО, находившееся под неразрушенным блоком №3. Здесь начиналась трасса откачки. Этот коридор был относительно безопасным местом (по сравнению с блоком №4). Кроме того, он сообщался с таким же коридором под блоком №4, что позволяло осушать нижние отметки сразу на двух блоках и открыть доступ к сливным вентилям бассейнов четвертого блока. Военные и пожарные очень быстро смонтировали и проложили гибкую трассу, и машины начали откачку воды. После этого участники операции ушли в безопасное место, периодически появляясь для заправки машин бензином и контроля их работы. Сменные работники ЧАЭС тоже контролировали процесс откачки воды. Когда ее уровень возле сливных вентилей Б-Б под блоком №4 упал примерно до 50 см, к ним, по распоряжению начальника реакторного цеха В. Грищенко отправились старшие инженеры А. Ананенко и В. Беспалов. Их сопровождал Б. Баранов, начальник смены станции. Облачённые в гидрокостюмы, с фонарями и разводными ключами в руках, они дошли до вентилей, по маркировке сверили номера. Борис Баранов встал на страховке, а Алексей Ананенко и Валерий Беспалов вручную стали открывать сливные линии. На это ушло около 15-ти минут. Шум сливающейся из нижнего этажа бассейна воды убедил их в достижении нужного результата. Вернувшись после выполнения задачи, они проверили свои дозиметры (им выдали оптические дозиметры ДКП-50, «карандаши» военного образца), на них было по 10 годовых норм.

Практически, это типичная история для того времени. Персонал «жгли» постоянно, примеров выше крыши. Правительственная комиссия перманентно «изобретала» все новые мероприятия, а работники смен ломали головы, как их претворить в жизнь. Так, после слива воды из Б-Б академик Александров А.П. предложил сделать в его стене отверстие, для последующей заливки бассейнов бетоном на магнезитовой основе. И снова к Б-Б первыми пошли работники ЧАЭС Г. Рейхтман и Н. Штейнберг. Рано утром 8 мая (это был конец ночной смены) они определили место в стене ББ для прохода бетоноподающих труб. Сам проход делали строители из Управления строительства ЧАЭС, резавшие толстенную бетонную стену ББ плазменными резаками более семи дней без перерыва (закончили 15-го мая).

Надо сказать, что Правительственная комиссия пыталась достойно наградить людей, принимавших участие в этих смертельно опасных работах. Вот как писал об этом заместитель начальника ВПО Союзатомэнерго СССР Евгений Игнатенко (Е. Игнатенко. Записки ликвидатора. Москва, 1991 г., стр. 54): «…как только появилась возможность проникнуть в помещение, в котором располагалась задвижка, работники станции, надев гидрокостюмы, проникли в это помещение, полузатопленное высокорадиоактивной водой с концентрацией до 10 кюри на литр и открыли сливную задвижку (открыли два вентиля – К.Н.)… Эти данные тут же были доложены И.С. Силаевым руководству страны и республики, где наша деятельность на этом этапе получила одобрение. Это событие случилось 6-го мая, а 7 мая Силаев объявил решением Правительственной комиссии нам благодарность с выделением премии по 800-1000 рублей каждому… Всего группа состояла из 8-10 человек. Премия вручалась как спасителям Киева. Поговаривали, что часть из нас должны были представить к званию «Герой Советского Союза». В состав группы входили: я, Э.С. Сааков, В.К. Бронников, В.В. Грищенко (нач. РЦ ЧАЭС), зам.гл.инж. института Гидропроект Конвиз В.С. Кто-то еще из работников ЧАЭС, принимавших участие в открытии полузатопленной задвижки, а также работники пожарной охраны, участвовавшие в организации откачки воды…».

Иначе, без пафоса, рассказывает о том же случае Петр Зборовский, руководитель группы военных и пожарных специалистов, обеспечивших техническую сторону откачки воды и получивших при этом опасные дозы облучения («Зеркало недели» № 38 (207) 19-25 сентября 1998, ): «- К концу вторых суток работы на станции какой-то гражданский привез мне тысячу рублей - премию от Силаева. Наградили тогда 15 человек. Из военных - один я. Деньги были в конверте. На нем, правда, было написано не Зборовский, а Боровский, но все остальное совпадало: «...Петр Павлович, капитан, полк ГО»… В декабре в Москве прошло награждение «чернобыльцев». Из нашего полка никто тогда наград не получил, а ведь наши в моботряде действовали с первых часов после аварии, и награждать было за что… Прошло еще время, и уже в мае 87-го пришла награда и мне - орден Красной Звезды. Читаю выписку из указа: «...За освоение новой техники и оружия».

Более справедливо отнеслись к оператору Михаилу Кастрыгину, который в паре с Игорем Казачковым разведывал путь к сливным вентилям Б-Б. Его наградили орденом Октябрьской революции.

Игоря Казачкова, предложившего идею слива воды из Б-Б без помощи взрыва и первым разведовшего путь к затопленным вентилям, тоже не забыли. За свой поход под реактор он получил более десятикратной годовой дозы облучения и 200 рублей премии. И никаких орденов с медалями… Мне не удалось найти текст Решения Правительственной комиссии о премировании специалистов, отличившихся при откачке воды из Б-Б. Спасибо Е.И. Игнатенко, который поименно назвал самых главных героев этой опасной операции в своей книге, иначе широкая общественность о них так бы никогда и не узнала.

Итак, персонал ЧАЭС, и военные с пожарными ценой своего здоровья Б-Б обезводили. Но это ученых не успокоило. По воспоминаниям Е. Игнатенко, у них «были консервативные расчеты, которые говорили о возможности ухода (расплава - К.Н.) в глубину на 3 км» (Два года ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы, Москва, Энергоатомиздат, 1997, стр. 62). Поэтому ученые убедили оперативную группу Политбюро ЦК КПСС и Правительственную комиссию начать продувку завалов разрушенного реактора парами азота. И опять, в зону разрушения, первыми пошли на разведку работники ЧАЭС - НСБ А. Кедров и СИМ Д. Небожченко. Прибор ДП-5 в руках Анатолия Кедрова привычно зашкалил на 200 р/час.

Систему охлаждения развала азотом сделали, но радоваться было рано. Ученые придумали еще одну потенциально опасную ситуацию. Они потребовали укрепить фундамент разрушенного реактора монолитной охлаждаемой плитой, чтобы «прожигающий подреакторные помещения раскаленный кристалл ядерного топлива» не ушел сквозь Землю к нашим стратегическим оппонентам. Котлован 30м х 30м под энергоблоком должны были срочно вырыть шахтеры. И они рыли. Всего было задействовано в этой работе 388 человек, из них 154 метростроевца из Москвы и других регионов, и 234 горняка из Донбасса. (М.С. Одинец. «Чернобыль. Дни испытаний». Москва, 1988 г., стр. 112). На входе в котлован, вход в который который шел со стороны блока №3, было 5 рентген в час (со стороны 4-го блока рыть было нельзя, там было более 500 р/час. Но и 5 р/час очень много, это предельная годовая доза работника АЭС при нормальной эксплуатации. Сколько годовых доз получили эти люди, один Бог знает… Тоннель к котловану и сам котлован они вырыли за 25 дней.

Что дала героическая работа станционников, военных, пожарных и шахтеров? К сожалению, она была напрасной. Реальность была такова - еще в первые сутки аварии горячие топливосодержащие массы благополучно достигли Б-Б через паросбросные клапаны и мирно остыли в воде бассейна-барботера без всякого парового взрыва. Исследования, выполненные группой Чечерова К.П., показали: «Расплав действительно попал в воду системы локализации аварии и застыл, охлажденный водой, ничего не взорвав, не проплавив, даже не подплавив бетон фундамента. При исследовании помещений бассейна-барботера было обнаружено, что во многих из них на высоте примерно 1,0-1,1 м от пола (это обычный уровень воды в бассейне-барботере) на металлоконструкциях оказались топливосодержащие пемзы плотностью 0,14-0,18 т/м3. Из-за своей легкости пемзы всплывали на поверхность воды и имели возможность неспешно расплываться по помещениям. Мы обнаружили эти пемзы в помещениях бассейна-барботера на расстояниях до 30 м от блоков паросбросных труб, через которые сверху стекали топливосодержащие расплавы. Таким образом, стало ясно: "китайского синдрома" можно было не опасаться, а все работы по созданию охлаждаемой подфундаментной плиты были перестраховкой». (К.П. Чечеров, «Немирный атом Чернобыля», журнал «Человек», № 6, 2006 г. - № 1, 2007 г.).

Засыпка энергоблока

Всего в развал реакторного зала с 27 апреля по 10-е мая было сброшено около 5000 тонн грузов:

- 2400 тонн свинца (для охлаждения топлива),

- 40 тонн карбида бора (для предупреждения возникновения СЦР),

- 800 тонн доломита (для выделения углекислого газа, препятствующего горению),

- 1800 тонн песка и глины (для фильтрации радиоактивного выброса).

Споры о необходимости применения засыпки и ее возможных последствиях продолжаются до сих пор. Одни считают, что она уменьшила выброс радиоактивности из блока и потушила горящий графит. Другие - что графит вообще не горел, а засыпка стала ненужной преградой на пути конвективных потоков воздуха через разрушенный реактор. И действительно, начиная со 2-го мая приборы зарегистрировали увеличение выноса радиоактивности из зоны разрушений. Искусственная преграда из этой засыпки вызвала также рост температуры топлива под ней, и привела к обогащению реакторного выброса труднолетучими радиоактивными изотопами, прежде всего плутонием («Иной доклад о Чернобыле (TORCH)». Берлин, Брюссель, Киев, 2006 г.). В целом засыпка реактора привела к увеличению времени и величины выноса радиоактивности, к дополнительному загрязнению территории радиоактивными веществами, и дополнительному облучению персонала ЧАЭС и личного состава армейских подразделений.

Чтобы понять эту критику, попробуем оценить некоторые факты. Всего на 4-й блок в период 27 апреля - 10 мая с вертолетов было сброшено пять тысяч тонн разнообразной засыпки. По отчетам ученых, предложивших эта операцию, она принесла им ожидаемые результаты. Но многие оспаривают это утверждение. Например, Григорий Надъярных - директор Инженерного центра прикладной экологии, писал ("Авария, подобная Чернобыльской, была неизбежной", журнал Новое время, 1991г., №29): «После засыпки реактора воздух с трудом проникал в завал и естественный режим охлаждения был нарушен. Возник эффект «сухого кипения», в результате которого радиационные выбросы 3-5 мая резко увеличились, а температура в завале достигла 3000 градусов».

По свидетельству бывшего заместителя энергетики и электрофикации Г. Шашарина, применить свинец рекомендовал заместитель председателя Госатомэнергонадзора, член-корресподент Академии наук СССР В.А. Сидоренко – «чтобы уменьшить излучение»…

Обстоятельства принятия этого решения были описаны бывшим заместителем начальника ВПО «Союзатомэнерго» Е.Игнатенко (Записки ликвидатора, Москва, 1991 г., стр. 34):, «Меня смущало только одно – температура кипения свинца. Почему-то казалось, что градусов 900. Следовательно, он закипит, и вместе с парами будет выноситься радиоактивность. Я пытался выяснить этот вопрос в химцехе АЭС, но там не нашлось справочника. В конце концов позвонил в Москву – жене, она попросила перезвонить через полчаса и потом сообщила, что свинец кипит при температуре 1700 градусов. Это нас устраивало».

Что стало со свинцом? Вопреки всем ожиданиям науки, он таинственным образом исчез. Вот что сказал по этому поводу академик С. Беляев: «…мы внутри блока пока не обнаружили свинца и не знаем, куда он попал или куда ушел, расплавившись. Когда перестраивался машинный зал, оттуда вынимали мешки, сброшенные с вертолетов сквозь крышу, но среди них не оказалось ни одного со свинцом. В подреакторных помещениях свинца тоже нет… Нет свинца и вне блока» (журнал «Природа» №11, 1990 г., Ликвидация последствий чернобыльской катастрофы) .

Не знаю, где брали свои данные по свинцу академики, но мы свинец нашли. К сожалению, у нас не было специалистов, чтобы сделать это раньше. Мы смогли начать эту работу только осенью 1986 года, и сразу нашли свинец в воздухе помещений ЧАЭС и на промплощадке. И было его немало. Дело в том, что температура испарения свинца всего 450 0С. Благодаря этой своей особенности, почти весь свинец сразу после сброса испарился и стал попадать в человеческие легкие и другие органы. Люди тысячами стали кашлять, задыхаться и болеть. Это видно из нижеприведенной Справки. Учитывая, что измерения проводились через четыре месяца после засыпки свинца в разрушенный энергоблок, и после масштабной дезактивации ЧАЭС и ее территории, мы получили осенью мизерные (по сравнению с майскими) значения концентрации свинца. Но и они были выше ПДК (предельно-допустимой концентрации). Сколько свинца было в воздухе в течение летних месяцев (май- август), мы уже никогда не узнаем. Но мы знаем число обращений за медицинской помощью, с жалобами на сильный кашель, в течение 80-ти летних дней (около 5000 обращений). Не буду связывать эти обращения исключительно со свинцом, но и он, безусловно, повлиял на здоровье людей.

Справка

ПТО ЧАЭС, Инв. №390-РБ от 16.09.1986

О предварительных результатах исследования уровня загрязнения производственной среды и приземного слоя атмосферы промплощадки ЧАЭС некоторыми химическими компонентами

В период с 5.09.86 г. По 11.09.86 г. были проведены санитарно-химические исследования воздуха и смывов на некоторые химические вещества (раздражающего и общетоксического действия) с целью выявления возможного их влияния на организм участвующих в работах по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС. Согласно данных анализа обращаемости за медицинской помощью (таблица 1), отмечено значительное количество лиц, имеющих признаки поражения ЛОР-органов. В среднем за декаду (10 дней – К.Н.) обращаемость около 600 человек.

Я не буду цитировать весь документ, остановлюсь только на самом существенном.

Таблица 1

Обращаемость (в %) за медицинской помощью лиц с явлениями поражения ЛОР-органов (данные з/п ЧАЭС).

С учетом производственной обстановки и физико-химических характеристик веществ, используемых в качестве дезактиваторов при ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, были проведены исследования уровня загрязнения воздуха и различных поверхностей некоторыми химическими веществами и составлены таблицы 2 и 3.

В Таблице 2 были приведены величины загрязнение воздуха рабочей зоны и приземного слоя атмосферы промплощадки ЧАЭС некоторыми химическими компонентами (свинец, сернистый ангидрид, окислы азота, хлористый водород, пыль). Превышение ПДК (предельно-допустимой концентрации) в 1,5 раза по свинцу было обнаружено в помещениях АБК-1 и в машинном зале; более чем в три раза – в приземном слое атмосферы на промплощадке ЧАЭС.

В Таблице 3 были приведены величины уровня загрязнения свинцом различных поверхностей в производственных помещениях и на промплощадке ЧАЭС. Свинец был обнаружен везде в количествах до 0,12 мг на дм2.

Был сделан следующий вывод – «На основании предварительных санитарно-гигиенических исследований отмечается… загрязнение свинцом воздуха рабочей зоны и различных поверхностей производственных помещений и промплощадки ЧАЭС. Для выявления возможности влияния химического фактора на организм работающих необходимо проведение дополнительных комплексных исследований».

Справку подписали: от НИИГП сотрудники Силантьев В.Ф. и Пшеничнова Н.И. От ЧАЭС - заместитель главного инженера Карпан Н.В. Дата – 12.09.1986

Эта Справка была отправлена во все профильные инстанции в Правительственную комиссию. Почему ее не видели академики – я не знаю.

Графит не горел

Вернемся к «горению» графита в первые дни после взрыва и остаткам ядерного топлива. Графита в реакторе было 1760 тонн, ядерного топлива – 190 тонн двуокиси урана. Сколько топлива и графита нашли на ЧАЭС после взрыва?

Позиция представителей науки в вопросе о горении графита несколько странная. Вот что сказал академик Спартак Беляев – «Многие недоумевают, почему загорелся графит — ведь температура его воспламенения значительно выше тех 2000° С, до которых, по официальным сведениям, нагрелась активная зона. Некоторые говорят, что роль катализатора сыграл цирконий и что в графитовом реакторе не стоило использовать циркониевые трубы. Я немного интересовался этим, хотя и не химик по образованию. В действительности у графита даже нет определенной температуры воспламенения — все зависит от среды, в которой он находится. Однозначно сказать, почему он загорелся, трудно. Я не исключаю, что в некоторых точках активной зоны были очень высокие температуры и возникли условия, при которых графит мог загореться. Быть может, как-то повлиял и цирконий. Полной картины процессов после взрыва у нас пока нет. Честно говоря, это направление анализа чернобыльской аварии несколько отстает от других. Хотя много экспериментов с графитом уже проведено и множество идей обсуждалось, восстановить происшедшее в деталях еще не удалось» (журнал «Природа» №11, 1990 г., Ликвидация последствий чернобыльской катастрофы).

Графита нашли 700-800 тонн, т.е. его потеря составила более половины. Он испарился и диспергировался, как и топливо. Вопреки известному всем с 1986 года заблуждению о сгоревшем графите, специалистам известно, что при температуре 3600 Со и выше графит не горит, не плавится, а испаряется (возгоняется ). Это подтверждается видом графитовых блоков, выброшенных из реактора. На ЧАЭС были найдены аблированные блоки графита с потерей массы до 50%, а также огромное количество графитовой пыли, устилавшей промплощадку ЧАЭС. Графитовая пыль была обнаружена на расстояниях до 200 км от ЧАЭС, в том числе под городом Канев (Экспериментальное изучение разрушенного реактора, К. Чечеров, ).

Стержни СУЗ в результате взрыва также практически все испарились, т.е. разделили участь топлива и графита.

Справка по исследованию горения графита (К.П. Чечеров, «Немирный атом Чернобыля», журал «Человек», № 6, 2006 г. - № 1, 2007 г.):

«Летом 1986 г., были проведены опыты по проверке возможности горения графита активной зоны. В Отделе радиационного материаловедения ИАЭ  Федором Федоровичем Жердевым куски ядерного графита раскалялись в муфельной печи, действительно, до красного каления, однако при извлечении их из печи на воздух они мгновенно чернели, никакого горения не происходило. В НИКИЭТ  Владимиром Никитичем Смолиным была проведена серия экспериментов, зафиксированных видеосъемкой. В одном из них графитовые блоки были уложены на березовые дрова в укутанной (для теплоизоляции графита) асбестом двухсотлитровой бочке без дна (для доступа окислителя). Горящие дрова раскалили графитовые блоки до красного каления. Видеокамера часами фиксировала изменения размеров раскаленного графита в бочке. Никакого пламени не наблюдалось, но постепенное "таяние" или абляция графита происходила: по прошествии нескольких часов стали заметны небольшие изменения формы графитовых блоков, однако при извлечении раскаленного графитового блока на открытый воздух свечение мгновенно прекращалось, несмотря на неограниченный доступ окислителя к графиту.

Этот и другие эксперименты показали, что при сильном нагреве происходит унос массы графита. Но даже при избытке окислителя, на воздухе, при начальной высокой температуре, пламенного горения графита не происходит, реакция не является самоподдерживающейся. При разгерметизации активной зоны графит оказался в аналогичных экспериментам условиях: теплоизоляции нет, подвода энергии нет, хотя воздуха вокруг в избытке. Ни одного наблюдения горения выброшенного на промплощадку графита ночью 26 апреля 1986 г. не было зафиксировано. Институт атомной энергии им. И.В. Курчатова; с 1991 г. - РНЦ "Курчатовский институт".

Научно-исследовательский и конструкторский институт энерготехники им. Н.А. Доллежаля.

Сколько ядерного топлива хранит Саркофаг

Поиск оставшегося после взрыва ядерного топлива начали летом 1986 года. В нем участвовали дозиметристы и физики высочайшей квалификации, обладающие необходимыми техническими средствами для работы в опасных условиях. Они справились с этой задачей фантастической трудности, но на это ушло около двадцати лет. В итоге было определено количество ядерного топлива, оставшегося после взрыва 4-го энергоблока ЧАЭС. По отчетам Константина Чечерова, руководителя этой группы специалистов, в помещениях ЧАЭС находится не более 50 тонн урана. Сразу отмечу, что правильное представление о том, сколько топлива на самом деле «улетело» за пределы ЧАЭС в результате взрыва реактора, дает только разность между начальной загрузкой реактора (190 тонн) и урана реально найденного в объеме здания реакторного отделения, топлива найденного на кровлях сопредельных крыш и на площадке ЧАЭС ( примерно 50 тонн). Разность – 140 тонн («улетевшее» ядерное топливо). Попытка провести расчет, вычитая из первоначальной загрузки реактора только количество диспергированного урана, обнаруженного в местах выпадения радиоактивности (7 тонн), приводит к двадцатикратной ошибке. Этот вариант расчета не учитывает топливо, испарившееся в фазе ядерного взрыва, и учитывает далеко не всю площадь чернобыльских выпадений. Но, не обращая внимание на ошибочность второго подхода, с 1986 года официальные структуры используют только его, утверждая - «В настоящее время можно считать установленным, что с вероятностью 0.63, внутри объекта “Укрытие”, закрывшего 4-ый блок, осталось более 95% ядерного топлива от начальной загрузки» (Оценка количества топлива и радиоактивности выброшенных во время аварии из реактора 4-го блока и оставшихся внутри "Укрытия". по «Отчету о состоянии безопасности объекта «Укрытие», 2002 год).

Оценка размеров области активной зоны реактора, в которой выделилась избыточная реактивность приведшая к ядерному взрыву, показала, что в нем участвовало примерно 10% топлива. Эта оценка не противоречит установленной специалистами КГБ мощности взрыва в 30 тонн тротила. Испарившееся и высокодиспергированное (до микронных размеров) в области взрыва топливо было унесено в атмосферу. Остальное топливо было частью диспергировано, частью фрагментировано и выброшено за пределы реактора.

Справка по топливу (А.Н. Киселев и К.П. Чечеров, Доклад «Процесс разрушения реактора на IV энергоблоке Чернобыльской АЭС» на конференции МЧС “Преодоление последствий чернобыльской аварии. Итоги. Перспективы”, май 2001 г.): «В результате полного обезвоживания активной зоны и разгона реактора температура в ядерном топливе в критической области активной зоны достигала 40 000 ОС. Произошло диспергирование и испарение (в критической области) топлива, а также диспергирование значительной части графитовой кладки. Газообразные и высокодисперсные частицы поднялись в стратосферу.

В подреакторных помещениях растёкся расплав топлива и конструкционных материалов, попавший под реактор в результате разрушения части опорной бетонной плиты шахты реактора. Позднее в этих расплавах, уже остывших и затвердевших, удалось обнаружить не более 9 - 13 % от первоначальной загрузки ядерного топлива в активную зону. Согласно оценке выброса, сделанной 24.05.86 в Чернобыле ведущими специалистами Минсредмаша СССР, за пределы промплощадки взрывом выбросило 15 -25 % осколочных нуклидов и топлива, на территорию (ЧАЭС) около 25 % и в завал баллонной САОР около 5 %. В шахте реактора топлива не осталось совсем. Итого – в атмосферу улетучилось примерно 32% испарившегося и диспергированного до микронного размера топлива».

Кого победила наука

Подведем итог: взрыв испарил и частично сильно диспергировал топливо и графит, пары и субмикронные частицы которых были разнесены потом по всему земному шару. В пределах ЧАЭС осталось после аварии: графита – примерно 800 тонн, топлива – примерно 50 тонн. Центральный зал блока был заполнен, в основном, обломками конструкций и материалами, сброшенными в него с вертолетов. Решения, построенные на неверных представлениях физических и химических процессов в разрушенном энергоблоке окзались неэффективными, и даже вредными. Они привели к дополнительным разрушениям строительных конструкций четвертого блока, к росту величины и длительности радиоактивных выбросов и дополнительному переоблучению людей.

Но что же вынуждало ученых рекомендовать Правительственной комиссии такие непродуманные решения? Ведущий научный сотрудник Института проблем безопасного использования ядерной энергии В.М. Федуленко по этому поводу приводит оправдательные слова В.А. Легасова: "Нас не поймут, если мы ничего не будем делать…". (Федуленко В.М. «ЧАЭС: авария, потрясшая мир» )

Откровенно, и со знанием дела высказался по этой теме Чечеров К.П., физик из института им. Курчатова: «Незнание истинного состояния реакторной установки и всего энергоблока после аварии, всеобщая неготовность к запроектной аварии на АЭС провоцировали появление страха взрывов, катаклизмов на всех уровнях. По опубликованным воспоминаниям А.Н. Семенова (замминистра Миниэнерго СССР по капстроительству), бетонирование саркофага не было начато по плану Правительственной комиссии из-за опасений Е.П. Велихова, "что если куски атомного топлива попадут в бетонную смесь и она затвердеет, это будет равносильно атомной бомбе, мощность которой будет зависеть от объема попавшего в бетон атомного топлива". А.П. Александров нашел убедившие Е.П. Велихова слова, и бетонирование все-таки было начато, однако с первых же операций по заливке бетона при сооружении саркофага можно было часто видеть, как бетон вскипает и начинает бить гейзерами. Мне казалось, что бетон перегревается горячими твэлами, которые мы все хотели обнаружить, хотя перед заливкой явным образом фрагментов ТВС (топливных сборок – К.Н.) видно не было. Потом уже мы узнали от специалистов с опытом укладки бетона - если лить бетон сверхнормативно, т.е. нарушать нормы укладки, он начинает перегреваться и кипеть».

Противоречила здравому смыслу и непрерывная дезактивация ЧАЭС и прилегающих к ней территорий, безуспешно проводимая до сентября 1986 года. Понадобилось специальное решение Правительственной комиссии, которое запретило, в связи с непрекращающимся повторным загрязнением, все работы по дезактивации площадки ЧАЭС, за исключением дезактивации помещений станции и работ, непосредственно связанных с возведением саркофага над реактором №4.

В связи со всем вышесказанным мне вспоминается разговор, который состоялся днем 26 апреля 1986 года в штабе-бункере под ЧАЭС. Мы с начальником нашей лаборатории спектрометрии Виталием Перминовым (тоже выходец из Минсредмаша, как и я) как раз узнали результаты спектрометрических измерений, показавших наличие ядерного топлива в воздухе, воде и на земле. Оценив перспективу, мы пришли к общему выводу, что лучше всего будет закрыть станцию навсегда, ограничиваясь только работами по ядерной безопасности. Население с загрязненных территорий нужно эвакуировать тоже навсегда. И не вмешиваться в процессы самоочищения природы хотя бы лет тридцать. Иначе людей пострадает неоправданно много… Конечно, это был не государственный подход к проблеме Чернобыля, а мысли вслух двух простых инженеров, попавших в исключительную аварийную ситуацию.

МЫ НЕ БУДЕМ РАБАМИ АТОМА

"Зачем рабам дары свободы?

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич..."

А.С. Пушкин

Возрождение нормальной жизни

Восстановление станции и подготовка энергоблоков к работе, после взрыва, вспоминается как серая, непрерывная лента рабочих дней. Как гонка по кругу – вперед, вперед, скорее! Вся жизнь – работе. Персонал станции был похож на хорошо тренированную, дружную собачью упряжку, упорно тянущую свою ношу на тысячекилометровой дистанции в нечеловеческих условиях зимней Аляски…

До 27 мая ЧАЭС оставалась, фактически, без директора., потому что с Брюхановым В.П. в это время безотрывно работали следственные органы. Новым директором станции назначили Поздышева Э.Н., зам. начальника ВПО «Союзатомэнерго», из Москвы. Эрик Николаевич Поздышев, выпускник Ленинградского университета (физический факультет), до перевода в Москву хорошо показал себя на посту директора Смоленской АЭС. Это был очень удачный выбор руководителя, опытного (стаж 26 лет), умеющего и любящего работать в экстремальных условиях. Он виртуозно планировал свою работу и всегда выполнял то, что обещал. Сам работал по 14 часов в сутки и умел вовлечь в этот ритм персонал ЧАЭС. Ему верили люди и уважали его, потому что он умел добиваться успеха не только на станции, но и в решении самых насущных проблем персонала - получении жилья, возвращении семей из эвакуации, оказании помощи в обустройстве их жизни на новом месте. При нем станция стала преображаться самым разительным образом – ее максимально отмыли от радиоактивной грязи, заново отделали внутренние помещения, сделали столовые с великолепным питанием и решили все проблемы со спецодеждой. Приезжающие к нам специалисты с других АЭС восхищались не только «золотым» коридором, ведущим к местам управления энергоблоками, но и сверкающими чистотой туалетами.

К сентябрю 1986 года наш коллектив получил квартиры в столице Украины, городе Киеве. Только здесь было необходимое количество новых многоэтажных домов, строительство которых закончилось летом, после аварии. Мы понимали, что это сильно затормозило очередь киевлян, ожидавших заселения в новые квартиры. Но в то время у властей не было другого варианта для компактного расселения коллектива, выполнявшего тяжелую и опасную работу на станции. Квартиры были выделены нам во временное пользование, и прописку в Киеве нам сделали тоже временную.

Как мы радовались тому, что наши семьи прекратили многомесячные скитания после эвакуации и наконец-то получили жилье! Государство не пожалело денег на компенсации за утерянное после аварии имущество и помогло в приобретении необходимых для жизни мебели и вещей. Детей устроили в сады и школы, жены постепенно находили работу. Жизнь налаживалась, и мы могли отдавать себя полностью восстановлению ЧАЭС, подготовке ее энергоблоков к работе. Так решили Политбюро ЦК КПСС и Правительство СССР – станция должна выдавать электричество. Персонал станции, закаленный испытаниями, мог решать и решал задачи любой сложности. В конце 1986 года два блока ЧАЭС были отмыты от радиации и работали. Все цеха и службы ЧАЭС в этот период функционировали как дорогие швейцарские часы.

Практически весь персонал ЧАЭС работал двухнедельными вахтами по 12 часов и потом две недели проводил в Киеве, с семьями. Во время двухнедельной работы вахта жила в построенном за лето поселке «Зеленый мыс», на границе тридцатикилометровой зоны. Директор, главный инженер и их заместители работали и жили там постоянно, без двухнедельного перерыва на отдых. Если им удавалось вырвать за месяц три-четыре выходных дня, это было уже удачей. Некоторые месяцы проходили вообще без выходных дней. Я работал заместителем главного инженера, практически не видел свою семью, поэтому поломать крайне тяжелый порядок работы руководителей ЧАЭС было моей мечтой. И однажды мне это почти удалось.

Вахтовый поселок Зеленый мыс

Правительственная комиссия

В сентябре 1986 года, не смотря на многолетнюю закалку и ежедневные утренние пробежки, приболел наш директор, Э.Н. Поздышев. Сказались нечеловеческое нервное напряжение, накопившаяся усталость и облучение радиацией. Вид он имел как у лежачего больного, но оставался на посту в своем кабинете. После утреннего оперативного заседания с начальниками цехов станции, он попросил меня выступить вместо него на завтрашнем заседании Правительственной комиссии, которое дважды в день проходило в Чернобыле. Поскольку на тот же день в ПК был запланирован и мой доклад (об улучшении работы службы дозиметрического контроля), я согласился. Вел заседание ПК ее Председатель Б.Е. Щербина - опять наступила его очередь быть в Чернобыле. Заместители Председателя Совмина СССР тоже подменяли друг друга через несколько недель, как и персонал станции. Смена Председателей ПК и всего состава Правительственной комиссии иногда вносила нервозность в нашу непрерывную рабочую жизнь. Потому что у каждого председателя был свой стиль, темп и методы работы с людьми. Каждый из них по-своему оценивал работу персонала ЧАЭС и личный вклад руководителей станции. Каждый из них, в начале своего очередного дежурства в Чернобыле, старался подхлестнуть темп восстановительных работ, особенно это касалось мероприятий по улучшению радиационной обстановки на станции и в тридцатикилометровой зоне. Если из-за непрофессионализма руководителей, даже ранга министров, в работе по ликвидации последствий аварии возникали проблемы, зал заседаний ПК становился полем битвы. И в этой битве, бывало, с генералов срывали погоны, а многоопытных седых министров доводили до заикания и предынфарктного состояния.

Тот день, когда мне пришлось докладываться за себя и за директора, был запланирован у Б.Е. Щербины как день «воспитательной работы» с руководством ЧАЭС. Зал заседания был заполнен министрами из Москвы и Киева, руководителями научных и промышленных организаций, генералами разного калибра. В воздухе витала нервозность, все знали умение Председателя накалить обстановку заседания так, что у присутствующих начинали огнем пылать головы и леденеть ноги. «Размявшись» на докладчиках от военных и вогнав их в пот, Щербина объявил о начале обсуждения станционных проблем. Когда я вышел на место докладчика и стал развешивать на стенде схемы, мне в спину раздался первый залп от Председателя ПК – «А почему от ЧАЭС докладывает не директор? Я хочу видеть директора и послушать его отчет о проваленных сроках!» Сидящий справа от Бориса Щербины академик Валерий Легасов, с которым мы иногда встречались по служебным делам, шепнул ему: «По программе заседания сегодня основной вопрос докладывает зам. главного инженера Карпан. Нам нужно определиться с людскими ресурсами». Сведя брови, Щербина сказал мне – начинайте. И я начал докладывать с использованием графического материала в виде диаграмм и схем. По докладу вопросов ни у кого не возникло. Только Щербина неожиданно спросил – «Когда поселок «Зеленый мыс» будет обнесен нормальным забором? Когда ваш директор начнет ходить на заседания ПК, а не присылать своих заместителей? Когда вы установите вычислительную технику для обработки результатов дозиметрии?» Я ответил, что первые два вопроса не мои, а по вычислительной технике давно поданы заявки вашему помощнику. У нас все готово к установке заказанного оборудования и люди подготовлены к работе.

Щербина обернулся к своему помощнику Ю.Д. Проферансову и спросил - «где ЭВМ?» И тут начался высший пилотаж выкручивания из ситуации: «Я помню эту заявку, мы переслали ее на завод-изготовитель ЭВМ. Они ответили, что эти машины еще не производятся, у них есть модель с близкими характеристиками, с тем же номером, но с точкой после третьей цифры в названии модели. Заявку нужно переделать». Щербина начал меня пытать дальше: «Когда вы научитесь правильно оформлять заявки? Когда у вас будет порядок в работе? Когда появится забор на «Зеленом мысе»?

Почувствовав неладное, Легасов наклонился к Щербине и сказал: «Борис Евдокимович, но это действительно не его вопросы».

Мне бы после этого промолчать, но изумленный ответом Проферансова я выпалил – «Заявка на вычислительную технику была составлена правильно и мы провели с заводом предварительное обсуждение по ее поставке. Никаких проблем между нами и заводом нет, и я могу это доказать. Что касается забора, то за него отвечают строители, а не ЧАЭС».

Больше мне ничего сказать не дали. В образцово-показательном стиле, с применением тяжелой словесной артиллерии и с непередаваемо жестким, эмоциональным давлением, Щербина отчитал меня за все грехи руководства ЧАЭС и в конце добавил – «В назидание другим руководителям я увольняю вас с работы, с сегодняшнего дня!»

Наконец-то отдохну, подумал я, и поблагодарил Щербину за неожиданно предоставленный, после двухмесячной непрерывной работы, отдых. После этого я вышел из притихшего зала заседаний и поехал работать. Не успел появиться в кабинете, как меня зовут к телефону в приемной – это Проферансов приглашает на индивидуальную встречу с Щербиной в два часа дня, и просит захватить с собой прогноз доз персонала на месяц и документы по моим рабочим вопросам, требующим немедленного решения. Время для подготовки к встрече у меня было, поэтому я успел подготовить еще и проект Решения Правительственной комиссии. В этом проекте предлагалось ввести дополнительные ставки директора ЧАЭС, главного инженера и их заместителей, чтобы мы, как и весь другой персонал (включая Правительственную комиссию) могли работать с перерывом на отдых (вахтовым методом).

В два часа дня, вместе с Ю.Д. Проферансовым, захожу в кабинет Председателя ПК. Больше никого нет, и не было в течение всего нашего разговора, очень мирно продолжавшегося примерно час. Б.Е. Щербину полностью удовлетворили представленные документы и мои пояснения к ним. Мне не было сделано ни одного замечания по работе. Более того, когда я предложил взглянуть на подготовленный мною проект решения ПК, он рассмеялся и подписал его, сказав, что гриф у документа будет «секретно». На том и расстались. Я поехал на станцию, чтобы повидаться с Э.Н. Поздышевым и рассказать ему о своем «увольнении за невыстроенный директором забор». Честно говоря, мне не удалось удержаться от крепких народных выражений в разговоре с директором, но он был явно нездоров, поэтому я отмел мысли о подставе. Осознав, что со стороны Председателя ПК гроза над ЧАЭС миновала, директор повеселел. У него были напряженные отношения с Б.Е. Щербиной, который действительно часто увлекался публичной критикой, морально раздавливая людей. Но иногда, если это был явный и несправедливый перебор, как со мной, он быстро исправлял ситуацию.

В связи с этим случаем, на очередном заседании ПК мне пришлось увидеть неподдельное удивление присутствующих, когда будучи накануне уволенным, я вышел с очередным докладом и получил одобрение Б.Е. Щербины за темпы выполнения работ.

В конце недели меня пригласил в свой кабинет директор ЧАЭС и сказал: «Щербина тебя уволить не смог, и домой ты не уехал. Теперь я тебе говорю - можешь на 48 часов покинуть станцию. Считай это премией».

Быстро собравшись и захватив с собой дозиметрический прибор, я поехал в Киев. Семья была счастлива, настроение было омрачено только одним – в новой квартире я нашел десятки мест с высоким радиационным фоном. Особенно много их было в детской комнате, с окном на северо-восток. Излучение шло от стен, от деревянных рам окна, от двери и от паркетного пола. Пришлось срочно выковыривать источники этого излучения, которые представляли из себя радиоактивную пыль, занесенную в Киев ветром со стороны Чернобыльской станции в летние месяцы, когда наш дом еще строился и стоял без крыши, окон и дверей.

После возвращения на станцию из двухдневного отпуска, мне пришлось инициировать проверку «радиационной чистоты» в квартирах нашего персонала. Это было не трудно сделать, потому что с подачи ЧАЭС на одном из украинских радиозаводов уже был освоен выпуск простых дозиметрических приборов «ИРК», разработанных в нашем отделе ядерной безопасности. Эти приборы станция выкупила и выдала персоналу. Имея в руках «ИРК», работники станции сами и с особой тщательностью очищали свои жилища от радиоактивности. Но история « с нехорошими квартирами» на этом не закончилась. Когда мы набрали достаточно статистики по радиационному загрязнению квартир, нам стало ясно, что это не единичные случаи, а эффект масштабного загрязнения всего нового жилья в Киеве. В связи с этим нами были подготовлены предложения для Правительственной комиссии, их суть я доложил на одном из заседаний ПК. Мы предложили ввести входной дозиметрический контроль материалов, используемых в строительстве (песок, древесина, щебень и т.д.), поскольку песчаные карьеры и пункты заготовки древесины были загрязнены чернобыльскими выбросами.

Наша информация была принята по-разному. Кто-то посочувствовал персоналу станции, кто-то остался равнодушным к этой «мелкой» проблеме, недостойной внимания Правительственной комиссии. Но самый неожиданный отклик пришел (в виде письма) от Киевского горисполкома. В нем говорилось о том, что городская санэпидемстанция своими силами провела проверку квартир, выданных чернобыльцам, и в пяти из них нашла радиоактивные вещи, принадлежащие жильцам. На основании этого ими был сделан вывод – квартиры загрязняют сами жильцы. И не только квартиры, но и прилегающие к домам территории. Пришлось эти сведения проверять, благо адреса «грязных» квартир в этом письме были указаны. Проверка показала, что три квартиры были еще не заселены, то есть были совершенно пустыми, а в остальные две квартиры никто из санэпидемстанции с проверкой не приходил.

Эту отписку киевских городских властей мы разоблачили, но главным результатом этой истории стало открытие лабораторий дозиметрического контроля в городском строительстве Киева.

К сожалению, Правительственная комиссия не смогла организовать второй комплект руководителей станции для нашей подмены, и мы продолжали работать практически без отдыха. Правда, на ЧАЭС стали командировать руководителей с других станций, для помощи нам.

Как из нас делали рабов атома

Пролистав свои рабочие блокноты за 1986-1988 годы, я решил составить короткую хронологию событий, которые привели к разрушению слаженно работающего коллектива станции. За один год (с середины 1987 до середины 1988) был разрушен коллектив, на долю которого выпали тяжелые испытания взрывом 4-го блока, многомесячным отрывом от семей, тяжелейшими работами по ликвидации последствий аварии и введению в работу двух возрожденных энергоблоков.

Я до сих пор считаю, что ЧАЭС не следовало возрождать после взрыва 4-го реактора. Но ЦК КПСС и Совет министров не могли смириться с потерей четырех работавших и двух строящихся энергоблоков нашей станции, поэтому на их восстановление были направлены огромные ресурсы. Через радиоактивную чернобыльскую зону прошли 650 тысяч людей, оставив в ней свое здоровье. Некоторые делали это добровольно, другие – их было больше – подчинялись приказам военкоматов и высокого начальства.

Чтобы успокоить людей, эффективно работала советская пропаганда. В СМИ публиковались фотографии разнообразной робототехники, работающей в мощных полях радиации. На фотографиях в газетах управляемые людьми подъемные краны, бульдозеры и автомобили имели защищенные свинцом кабины. Красочно описывались героические усилия врачей, спасающих облученных при взрыве людей. Хвалили бытовые условия для работающих в зонах, загрязнённых радиоактивными выпадениями. Восхищались превосходным питанием и тщательным индивидуальным дозиметрический контролем. И обязательным освобождением от работы, если облучение достигало предела допустимой нормы. Все это можно отнести, и то частично, только к персоналу ЧАЭС и командированным на станцию квалифицированным специалистам.   Но был и другой контингент - мобилизованные из всех регионов СССР люди самых разрообразных специальностей, которых месяцами использовали в качестве чернорабочих и в зоне, и на станции. Условия жизни и работы этих людей разительно отличались от наших, чему я неоднократно был свидетелем. Некоторым из них пришлось поработать в смертельно опасных местах, например при очистке кровель рядом с разрушенным энергоблоком.

Сделав свою нелегкую работу, военные и гражданские «ликвидаторы» последствий аварии вернулись в свои республики, города и села. И только коллектив ЧАЭС должен был оставаться в чернобыльской зоне навсегда, для постоянной работы на станции. Мы были не против. Нам обещали построить новый город энергетиков в Киевской области, под строительство которого были предложены, на выбор, две площадки. Одна из них находилась недалеко от города Дымера (пос. Глебовка), вторая на берегу Киевского водохранилища, рядом с поселком Страхолесье (на границе чернобыльской зоны). Персонал станции эти площадки устраивали. Мы продолжали спокойно и напряженно работать, не предполагая, что Политбюро ЦК КПСС и Совмин СССР готовятся радикально изменить наши планы на дальнейшую жизнь.

Второго февраля 1987 года, после успешного пуска в работу двух энергоблоков, директора станции Поздышева Э.Н. сменил М.П. Уманец, главный инженер Ленинградской АЭС. Новому директору были поставлены две задачи - восстановить и включить в работу энергоблок №3 и перевести ЧАЭС из аварийного статуса в обычный, какой был на ней до аварии. Энергичный, амбициозный и хорошо владеющий языком, новый директор был готов справиться с первой задачей. Но снизить уровень облучения рабочего персонала АЭС, расположенной в эпицентре ядерного взрыва, до уровней предаварийного периода было не по плечу даже Гераклу.

Условия жизни нашего коллектива руководство страны тоже решило пересмотреть. От выбранных ранее площадок под строительство города энергетиков отказались. Для нас стали строить город Славутич в более удаленном от станции месте, в Черниговской области, в районе села Неданчичи. В этом варианте время доставки людей на работу увеличивалось до нескольких часов в день. Кроме того, место под город нам выбрали в центре огромного радиоактивного пятна. Таким образом, условия жизни персонала и членов их семей резко менялись в худшую сторону. В коллективе ЧАЭС стало расти напряжение. Потом из него появилось и стало развиваться противостояние двух сил - зрелого, спаянного испытаниями коллектива станции, и старцев из ЦК КПСС.

Мы понимали, что на атомной станции главным гарантом безопасности является ответственный и грамотный персонал. Неумелая команда может даже паровоз взорвать, поэтому нельзя принимать на АЭС случайных людей. Мы были готовы работать до пенсии и даже дальше, сколько нужно станции. Мы были готовы обучать молодежь. Но мы не могли подвергать опасности здоровье и жизнь членов наших семей, которых вместе с нами принуждали переехать жить в радиоактивную местность. Поэтому мы стали сопротивляться переезду в Славутич.

Компромисса, в противостоянии решениям руководства страны, нам достичь не удалось. Были отвергнуты все наши предложения по сохранению доаварийного, опытного коллектива. Кремлевские мудрецы решили давить нас со всех сторон. Нас третировали на партийных собраниях, угрожали массовыми увольнениями. Власти больше не считались с «мавром», который сделал свое дело - вернул ЧАЭС к жизни. Что-то должно было сломаться, или партийные планы, или воля станционников.

Мы не сломались. Нас массово увольняли приказами директора М.П. Уманца, люди теряли любимую работу, но стояли на своем. Из доаварийного персонала в Славутич переехало менее 10%. И то в основном это были молодые люди, принятые на работу в 1984-1986 годах.

Политбюро и Совет министров в этой ситуации никого не победили. После замены персонала станция проработала всего 12 лет. Пятнадцатого декабря 2000 года Чернобыльская АЭС прекратила генерацию электроэнергии. Город Славутич стал жить без градообразующего предприятия. Его жители стали заложниками политики Политбюро ЦК КПСС.

Прав я в своих выводах, или нет – судить вам. По фактам из нашей жизни того периода.

Хроника противостояния началась с озвучивания планов Политбюро ЦК КПСС и очередной негативной оценки им нашего коллектива.

7.01.1987. Приезд на ЧАЭС Долгих В.И., секретаря ЦК КПСС, кандидата в члены Политбюро

Долгих В.И. – «Причиной аварии на ЧАЭС послужила свыкаемость персонала станции с опасностью, недооценка ее при нарушениях Регламента работы. Главная задача по ЧАЭС сегодня – дезактивация. Для этого надо привлечь лучшую науку. На ЧАЭС выпестована психология ожидания, поэтому технических предложений она не дает. Вся страна беспокоится, а у вас есть элементы бездеятельности. Так что готовьтесь к тому, что система оплаты труда будет пересмотрена в сторону снижения. Уберите лишних людей. Прекратите браваду и геройство на производстве, в условиях облучения. Мы создадим комиссию Минздрава, ВЦСПС и Минатомэнерго, которая будет серьезно разбираться с выдачей у вас актов Н-1. У кого большая доза – тем окажем помощь. Персоналу – готовиться к переезду в Славутич».

15.05.1987. Коллегия Минатомэнерго на ЧАЭС

Директор станции Уманец М.П. доложил состояние дел по дезактивации помещений станции и о ходе ремонта ее оборудования к пуску блока №3.

Военные доложили о ходе дезактивации промплощадки - «Рыжий лес заканчиваем закапывать. Снесли на четырех гектарах строения на базе оборудования и стройплощадке. Две тысячи единиц транспортной техники еще не дезактивировано».

Министр Луконин Н.Ф. – «Обстановка тревожная. Проектанты – наверстывайте отставания. Вся территория зоны захламлена, тут виноваты все – Минсредмаш, Минобороны, Минэнерго и Минатомэнерго».

Далее рассмотрели ход строительства города энергетиков Славутича. Начальник Управления строительства ЧАЭС Кизима В.Т. – «Все построим, и столовые и магазины. Если не завтра, то в июне обязательно. Город неудобный, так как строим мы его не по частям, а весь сразу. Плохо будет первым жильцам, которые в этом году переедут в Славутич».

Уманец М.П. – «За четыре месяца полугодовую дозу облучения взяли более 600 человек, примерно столько же персонала имеет 80% годовой дозы. Три человека получили более 25 бэр. В связи с этим на год нам нужно еще 1105 человек с других АЭС. Сегодня мы имеем 6535 человек, с учетом вахтового метода и 12-ти часового рабочего дня. Недобор на ЧАЭС – 2100 человек. Люди едут, хорошие кадры дает Челябинск, но селить их негде. Выход вижу в отказе от вахтового метода работы».

Министр – «Приезжайте ко мне в конце месяца с мероприятиями по сокращению персонала и снижению дозовых нагрузок.

Комаров В.И. (Главный инженер ПО Комбинат) - «После таяния снега радиационный фон в зоне увеличился в полтора-два раза. На промплощадке ЧАЭС – в три раза. Количество радиоактивных аэрозолей увеличилось в 100 раз.

В Славутиче, на расчищенной стройплощадке, фон составляет до 40 МкР/час. На местности рядом с ней - выше 70 МкР/час (до аварии фон был 10 МкР/час). Сильное радиоактивное загрязнение по бэта - более 2000 частиц через сантиметр квадратный в минуту».

Справка: допустимое значение загрязнения кожных покровов персонала АЭС (категория А) составляло (по НРБ-76, принятым в СССР) всего 100 бэта-частиц/см2хмин;

для ограниченной части населения (категория Б, население Славутича) – допустимым пределом были 10 бэта-частиц/см2хмин. В Славутиче этот предел был превышен в 200 раз.

Министр – «Это наша бездеятельность виной тому, что в Славутич попадает грязная техника, материалы, одежда и так далее. Комаров, сделайте Приказ от моего имени, чтобы без вашего разрешения ни одна организация, ни одно министерство не могли в Славутич что-либо грязное завезти».

7.07. 1987. Суд в Чернобыле над руководством ЧАЭС

Не смотря на закончившееся в 1986 году расследование причин аварии, признавшее реактор РБМК взрывоопасным и имеющим недопустимые конструкторские ошибки, истинных виновников взрыва суд не коснулся. Суд обвинил во всем персонал станции – и во взрыве реактора №4, и в гибели пожарных (6 человек) и в переоблучении жителей города Припять. Из приговора над подсудимыми –

«Безответственное отношение персонала, руководства станции… к обеспечению ядерной безопасности в сочетании с недостаточной профессиональной подготовкой оперативного состава, работающего на сложном энергетическом оборудовании, привели в конечном итоге к аварии 26 апреля 1986 года…

Начальник смены станции Рогожкин не руководил работами по ликвидации аварии, не координировал действия сменного персонала и специальных служб, в результате чего работники пожарной охраны… Правик, Кибенок, Тишура, Игнатенко, Ващук, Титенок получили большие дозы облучения и впоследствии скончались от острой лучевой болезни…

…по вине Брюханова и Рогожкина не были своевременно приняты меры по защите и эвакуации персонала станции и населения прилегающей к ней зоны…».

Подробнее о суде рассказано в следующей части книги. Там же приведены результаты расследования причин аварии, доложенные на заседании Политбюро ЦК КПСС 3 июля 1986 года. Безусловно, мы понимали надуманность и заказанность обвинений против нас, что еще больше настроило коллектив станции против политики Политбюро ЦК КПСС.

22.10.1987. Партсобрание коммунистов ЧАЭС на Зеленом мысе

Вначале мирно и по-деловому обсуждались текущие производственные задачи. Потом перешли к вопросу о переезде в Славутич.

Уманец М.П. – «Администрация станции недоработала по Славутичу. Готов черновик «Положения» о его заселении. Не совсем еще ясно, как будет со льготами до конца пятилетки. Окончательно все станет ясно после заседания Оперативной группы Политбюро ЦК КПССС... Переход на новую систему будет. Будет и увеличение ставок, но увеличение зарплаты будет только тогда, когда станция будет иметь прибыль в условиях самофинансирования… Я чувствую, как в коллективе пошатнулась дисциплина. Будем наказывать очень сурово. Но не это меня волнует больше всего, а те, кто дорабатывает до увольнения. У них молчаливое согласие со всем, похожее на тихий саботаж».

6.01.88 Приезд на ЧАЭС бригады ЦК КПСС

Состав бригады – Бабанин В.М., Пируев А.В., Мохнаткин А.Н., Шнутов В.С., Соколова Л.А., Афанасьев Б.А., Кононенко В.Ф., Литвинов О.Н., Беличенко А.Н., Удовиченко В.П., Шишов С.С.

Цель приезда – ознакомление с Постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР «Об условиях оплаты труда и льготах для работающих в зоне отселения».

Пируев А.В. – «С 28 октября в Политбюро изучали ситуацию на ЧАЭС в части оплаты труда и заселения Славутича. Поэтому то, что я сейчас скажу, является результатом взвешенного труда, отраженного в Постановлении ЦК КПСС и Совета министров СССР от 27.12.1987 и в Приказе министра Луконина.

1.С 1.01.88 на три года оплата труда будет производиться в двойном размере (в 1986 году оплата была пятикратной – К.Н.). Премия – 60 %. За работу в ночное время доплата 35%.

2.Разрешить руководителям предприятий и организаций применять в исключительных случаях и на непродолжительный срок оплату в 3-х кратном размере (по согласованию с МАЭ).

3.Установить сокращенный шестичасовой рабочий день для работающих в зоне отселения.

4.Время работы на ЧАЭС учитывать в полуторном размере в стаже по списку №1.

5.Пенсии по инвалидности (в результате последствий аварии) выплачивать в законном порядке».

Эти пункты были основными, всего их было четырнадцать. Как и обещал секретарь ЦК КПСС Долгих В.И., оплата труда была пересмотрена в сторону уменьшения. В планах ЦК КПСС значилось – к 1991 году ЧАЭС не должна отличаться от других станций ни режимом работы персонала, ни тарифами по оплате его труда.

Бабанин В.М. – « С 11.01.88 будет действовать штаб по заселению города Славутича персоналом ЧАЭС. В штаб войдут работники Минатомэнерго, ВЦСПС и т.д. Есть официальные документы Минздрава, Госкомгидромета и т.д. по Славутичу и окружающей его местности, утверждающие, что радиационная обстановка в нем нормальная. В ближайшие две недели на ЧАЭС приедет группа из Института биофизики, Минздрава и Госкомгидромета с таблицами, справками, фактическими материалами по Славутичу, и даст любые сведения. Эту группу пришлет ЦК КПСС. Конечно, опасность загрязнения Славутича людьми, работающими на ЧАЭС и в зоне, имеется. Такие случаи были в других городах».

Уманец М.П. – «Я хочу, от имени собравшихся, передать ЦК КПСС признательность за высокую оценку нашего труда. Документы, о которых здесь говорили, в наибольшей мере сочетают интересы ядерного производства с нашими интересами. Не все наши предложения были учтены, но и мы не в состоянии все социальные последствия наших предложений предвидеть. Поэтому нас поправили. Я считаю, что эти документы имеют высшую государственную и партийную мудрость. О себе лично – я благодарен Минатомэнерго и партийным органам, что мне доверено руководить коллективом дальше. Я переезжаю в Славутич, как и все. Я считаю, что нам нужны не временные, а постоянные работники».

После этих событий, выразившихся в изменении условий оплаты труда, и намеченного ЦК КПСС курса по вынуждению коллектива станции к переезду из Киева в радиоактивный Славутич, опытный и грамотный персонал ЧАЭС стал увольняться.

10.02.1988. Оперативное совещание у директора ЧАЭС

Царенко И.Н. – «За неделю уволилось 20 человек, но сдвинулась работа по набору персонала с других станций. Мы уже направили на медкомиссию 30 новых специалистов. Министерство юстиции, Минатомэнерго и ВЦСПС готовят документ о порядке увольнения работников ЧАЭС, которые не хотят ехать в Славутич. Резко увеличилось число нарушений в быту».

Штейнберг Н.А. – «На ЧАЭС в 1987 году было 388 отказов оборудования. Резко ухудшилось качество подготовки нового персонала».

12.02.1988. Заседание Правительственной комиссии

Директор ЧАЭС Уманец М.П. кратко доложил обстановку на станции, дал справку о выполненных работах по мероприятиям, увеличивающих безопасность реакторов. Потом перешел к переезду в Славутич – «В этом году мы должны покончить с вахтовым методом и заселить 150 тысяч метров квадратных в Славутиче. И укомплектоваться грамотным персоналом вместо уходящих опытных кадров. Мы провели индивидуальные собеседования со всем персоналом по переезду в Славутич. Из 4335 человек персонала ЧАЭС в Славутич едет 1901 человек, со сдачей жилья во всех городах СССР. Документы ЦК КПСС и Совета министров нам сильно помогли. Количество едущих увеличилось на 600 человек. Из оперативного персонала едет 534 человека, а 481 не едет. Не едет 50% коммунистов ЧАЭС».

Щербина Б.Е. – «Эта цифра дает убийственную оценку партийной организации ЧАЭС. И что это за коммунисты, которые ищут для себя, где им лучше? Как на них партия может рассчитывать? Не надо шатанья, нужно действовать, и сразу число колеблющихся будет уменьшаться. Вы кого-нибудь уже уволили по этой причине?»

Уманец М.П. – «Пока нет резерва персонала, мы не можем этого делать. Увольняем только прогульщиков и пьяниц».

Луконин Н.Ф. – «Можно начать с ремонтников. Их много. Десятка два-три можно уволить без разговоров. Оперативников пока не трогайте, раз им нет замены. А ремонтников увольняйте».

Щербина Б.Е. – «Нужно действовать активнее. Главный вопрос – комплектация персонала новыми людьми. Не надо это дело затягивать. Не нужно играть с народом. Это только обострит ситуацию, и кто знает, какие шизофренические поступки могут быть. Действовать нужно решительно, позиция должна быть принципиальной».

23.02.1988. Оперативное совещание у директора ЧАЭС

Уманец М.П. – «Плохо с набором персонала. Другие станции не дают нам хороших людей. На 500 вакансий мы смогли взять только 69 человек, и то не тех, кого хотели. К нам идет всякий балласт, дают тех, кто никому не нужен. Приказ министра нам не помогает, и мы в этой ситуации будем крайними. Поэтому делайте так, чтобы на каждой станции были наши люди. Постоянно!

Самые серьезные опасения вызывает поведение нашего коллектива, озабоченного не столько работой, сколько метаниями между Славутичем и Киевом. В сменах появились игры – нарды и домино. Люди на работе ночью спят, включая начальников смен. Надо разработать график неожиданных обходов и проверок персонала руководителями подразделений».

26.02.1988. Партсобрание коммунистов ЧАЭС

Президиум: Лукьяненко, Бородавко, Ревенко, Литвинов, Уманец, Парашин, Березин, Земсков, Ежов, Гришаев, Каряка.

Бородавко Е.А. : О задачах парторганизации ЧАЭС в ходе выполнения Постановления ЦК КПСС и Совета Министров об итогах ЛПА.

Для безвахтового метода нужно 4335 человек. Сейчас у нас 2,5 тысячи старых работников (из них едет 600) и 2,3тысячи новых (из них едет 1300). Как работники они неравноценны. Из 750 коммунистов ЧАЭС дали согласие ехать в Славутич 340…

Как быть с теми, кто не может поехать? Будем исходить из Постановления ЦК и Совмина и разговаривать с каждым индивидуально.

Афанасьев Н.В. (ст. инженер ЦТАИ) – «Виновата администрация и партком, противопоставившие себя коллективу. Заманили в Киев, чтобы привлечь к ЛПА. Дали много заманчивых обещаний и не выполнили их. За это им неудовлетворительная оценка. Секретарь парткома Бородавко не прав в своем докладе, силовыми методами ничего не решить.

Почему мы не едем - медики говорят, что здоровым детям ничего не будет. Но наши дети уже получили по 15-20 бэр. Мы не знаем, как будет снабжаться город - с ближних полей? Как будем ездить на работу? Люди опасаются, что прессинг администрации и парткома останется.

Наши предложения: ввести категорийность персонала (припятчане, пенсионеры, иногородние с постоянной пропиской). Нужны срочные договоры. Анкетирование ИТР нашего цеха показало — 15% работников поедут на нынешних условиях и 60% - при бронировании киевских квартир.

Я поеду в Славутич, но за безопасность работы своего персонала я не ручаюсь».

Захаров В.Г.- мы уже столько раз разбирали проблемы, о которых Афанасьев Н.В. упомянул. Администрация ЧАЭС, в том числе и я, могли бы сказать и больше. (Выкрики с мест, прерывания, явный антагонизм между персоналом и администрацией).

Ревенко Г.И. - «Хочу сказать сразу, никто никого не будет в Славутич силком тянуть. Не нужно распыляться попусту. Не допустим насилия над переселением, также остается в силе обещание сделать Славутич местом постоянного жительства».

Яковенко (Гидроцех) - «В сложной обстановке находимся мы все. И администрация, и партком с завкомом и припятчане. Хочу вернуться к началу, когда нас эвакуировали 27.04.86 из Припяти. Григорий Иванович Ревенко тогда говорил, что будем жить в своем городе. И вот, город есть. На экскурсии туда водим приезжих, они квартиры выбирают. А когда приходит наше время, то припятчанам эти квартиры и не светят. Четыре начальника что-то делят, что Захаров на цех дал, такая демократия у него. Я предлагаю дать припятчанам, что они хотят, их немного осталось. А кто не хочет ехать, тот сам отсеется, он не выдержит. Пусть директор смотрит за распределением квартир.

Славутич хороший город, он будет как Припять, конечно трудности вначале будут. Но кто скажет про лес, можно ли там гулять? Может и можно, но нам не говорят. Хочу сказать про молодых операторов, с 1984 года работают, с 1987 года ходят к новому начальнику цеха Верле, чтобы разрешил разряд повысить. Ноль внимания. Такого начальника нужно увольнять. Директору нужно за этим смотреть. Нужно дать доработать пенсионерам».

Лавриченко И.К. (ЦРБ) – «Никто здесь не подчеркнул главной мысли - почему люди не

хотят ехать в Славутич. Потому что плохие условия работы. Много ручного труда. Мы работаем на уровне 30-х годов, как сказал наш директор. Мы же не мамонты, мы такой нагрузки, 5-6 бэр/год, долго не выдержим… А в профкоме мне сказали, что условия труда, это не общий вопрос. Общий вопрос - дележка машин, консервных крышек и т.д.

В ЦЦР много нарушителей и их меньше не будет, хоть 25 комиссий собирайте. По разным причинам люди пьют. Я называть причины не буду. Что это за комиссии, если они причины не устраняют.

Мой совет директору - старых работников нужно сохранять. И еще, выступавший тут товарищ говорил, что времени думать уже нет. А время есть, думать никогда не поздно. Люди никому уже не верят. Не верят Минздраву, не верят профкому, не верят директору и мне не верят… Пожалейте людей, не укокошьте их в ремонте. Иначе половина их разбежится».

Навалихин В.М. (ЛМ) - «Я скажу, почему я поеду в Славутич. Мы с женой это решили еще в конце 1986 г. По здоровью детей жена мне сказала, что верю тебе, на смерть ты детей не потащишь. В Славутиче все будет лучше, чем в Киеве».

Ревенко Г.И. (1-й секретарь обкома партии)– «Меня сюда не посылали, приехал сам. И с удовольствием собрание слушаю, и считаю, что оно мало задиристое. Первое, что я вижу, это слабо перестраивается администрация, партком, профсоюз, комсомол. Нужно слушать людей, решать их вопросы, идти дальше.

Сегодня отовсюду идут к нам письма от ваших - заберите нас назад. Из Алма-Ата, Ленинграда и т. д. просятся люди.

Есть и такие люди сейчас, которые провоцируют напряженность. На встрече в Киеве один человек три раза задавал мне один и тот же вопрос и три раза я на него отвечал. Потом люди, и я им за это благодарен, его выставили.

Руководству надо спуститься в массы. Не формально. Причины обид лежат именно в этом.

Не хочу сотрясать воздух громкими словами, но нам нужно просто сесть и разобраться, кто по какую сторону. И начать работать. Спокойно. Никого не тянуть за веревку.

Надо выделить припятчан. Надо дать им не менее13,65 кв.м на человека. Нельзя быть формальными, два метра туда, два метра сюда. Не надо быть формалистами. Пусть коллектив решает. Вы решите дать Уманцу однокомнатную квартиру с окнами на север? Решайте. Но я знаю, что вы так не решите.

Главное сейчас, дисциплина персонала. Понятно, когда оборудование отказывает. А когда человек делает аварию, это говорит о расхлябанности, либерализме. Обком на это сквозь пальцы смотреть не будет. Не маленький вопрос, - это что важнее - личные интересы, или государственные?...

Славутич, пока город не 2000 года. Но мы можем его таким сделать, если захотим. Даже со старыми проектами. Если жилье вам не понравится, вы можете в него не заселяться. Так, Михаил Пантелеевич?

Партийная работа сильно запущена, это ж надо было так постараться. Ваше собрание мне понравилось, но зубастость получилась глуповатая. Если нет доверия к агитаторам, то кто в агитацию поверит? Зачем вести двойную политику? Веди себя как коммунист. Если мы не поднимаем уровня партийной работы, мы не обеспечиваем уровень безопасности работы станции.

Отвечу на вопросы:

1.Почему нас не знакомят с документами ЦК и Совмина?

- Я запрошу разрешение на ознакомление с ними персонала ЧАЭС.

2.Осталось до пенсии доработать три года. А общежитие в Славутиче не дают. Как быть?

- Я член КПСС и подчиняюсь решениям партии. Советую и вам поступать так же.

3.Кто уволится с ЧАЭС, у тех отнимут квартиру в Киеве?

- Нет. Вас пропишут, но после заселения Славутича. Только так.

4. По вопросу помощи тем, кто останется в Киеве. В организациях и учреждениях в Москве, Киеве и т. д. будут сокращать 40-50% работающих. Куда их девать? От министра до машинистки? Трудно будет, сразу скажу.

Максимук (ЦЦР) - «Мало информации. И поздно. Партком проспал. Я отказался ехать в Славутич, хотя хочу и жена тоже хочет. Но надо думать о детях. Врачи советуют отдыхать нашим детям в Ялте и Мисхоре, а они отдыхали в Донецкой области. Администрация и партком надавали много пустых обещаний, которые не выполняются. Этим они себя противопоставили колективу».

Уманец М.П. – «Прежде всего я хочу заверить вас, что я отдаю себе полный отчет в том, какую ответственность я несу за безопасность станции. Главное, что я вынес из аварии - она не должна нигде повториться.

При тех соотношениях сил, которые сегодня сложились, ни я, ни парторганизация не можем гарантировать безопасность станции. Из 823 коммунистов нашей парторганизации в Славутич едет 340. Из коренных кадров едет всего 20%, а от них многое зависит. На сегодня момент патриотизма уже исчез. Мы пришли к нормальным условиям работы. Никого карьерой привлечь к нам мы не можем. Погодой тоже. Зато у нас есть три часа езды до работы. Это наша специфика. И если соотношение едущих останется, то безопасность мы гарантировать не сможем. Многие считают мою позицию жесткой. Да, я не могу понять выступающего здесь коммуниста, который не едет в Славутич из-за отсутствия там музыкальной школы. Или тех, кто не может уговорить жену. Коммунист должен сказать ей, что партийный билет ему дороже!

У кого дети больны и требуют лечения, которое есть только в Киеве, тех я могу понять. А детей с общими заболеваниями будем лечить в Славутиче. Все будем лечить. Мы затратили там на поликлинику 25 миллионов рублей.

У нас на станции внедряется круговая порука, а коммунисты ее не пробивают. Пять человек приходят на работу пьяные, охрана и медики их не допускают, а руководители их забирают и проводят на работу. Эти руководители вместе с нарушителями три месяца у меня будут мести улицы!

У начальника смены станции коммуниста Фазлы появляется возможность устроить начальнику смены ЦРБ и всей его смене ночной сон. А потом нашлись 8 лжесвидетелей, утверждающих, что сна не было!

По ремонту. Качество резко упало. И в ЦЦР и ЦТАИ особенно. В переходных режимах за 20 дней мы получили четыре АЗ-5 и один останов турбины. Когда такое было? Нужно поправлять дело, немедленно. Я убежден, что 26 апреля больше не повторится. Но аварии могут быть. А вы знаете, что такое авария на ЧАЭС. Недавнее пустяковое загорание на блоке №4 привело к тому, что я давал объяснения заместителю председателя Совета Министров и ЦК партии, обкому. Щербина лично приказал уволить начальника РЦ-4. А он почувствовал ответственность лишь тогда, когда я ему об этом рассказал...

Я ухожу с трибуны с полной уверенностью в том, что количество едущих увеличится в пользу партийной организации».

Бородавко Е.А. – «Я отвечу на вопросы об оплате детского садика. Но сначала поблагодарю всех коммунистов за высказанные замечания. Есть предложение подвести черту».

Зам начальника РЦ Анатолий Кедров зачитывает проект постановления партсобрания. Собрание постановило:

1.Постановление ЦК КПСС принять к руководству.

2.Осуществить переход на безвахтовый метод работы.

3.В подразделениях провести индивидуальную работу с каждым работником, особенно с теми, кто ведет двойственную политику.

4.С марта начать заселение Славутича. Руководителей и коммунистов обязать заселиться в марте-апреле.

5.Дирекции и парткому заменить руководителей, не едущих в Славутич.

- Подготовить качественную замену тому, кто не едет.

- Проверять обоснованность отказов руководителей и коммунистов ехать в Славутич.

- Не едущих коммунистов и причины их отказа разбирать в цеховых парторганизациях.

- Определить порядок расторжения трудового договора, с учетом личного вклада каждого. Не едущих коммунистов считать противодействующими ЦК КПСС и Совету Министров СССР.

- Организовать экскурсии в Славутич и прямой канал с директором.

1.Создать совет трудового коллектива.

2.Рассмотреть возможность создания совета ветеранов.

3.Всю информацию доводить до коллектива.

4.Контроль за постановлением собрания поручить директору, парторгам, начальникам цехов.

Каряка Г.А. (член парткома ЧАЭС)– «Кто за то, чтобы принять проект за основу? Все - за. Какие есть предложения и замечания»?

Афанасьев Н.В.– «Нужно дать коллективам право самим выбирать руководителей. Вместо тех,кто не едет в Славутич «. (В зале одобрение).

Ревенко Г.И.– «Я считаю, что не следует делить припятчан, и вновь принятых, по степени ответственности. Ко всем нужно относиться одинаково, но индивидуально».

10.03.1988. Партсобрание коммунистов ЧАЭС

(Приехал 2-й секретарь обкома Маломуж В.Г., Пируев А.В. из Минатомэнерго, секретарь Припятского горкома партии Лукьяненко В.Г.).

Вначале выступил секретарь парткома Бородавко Е.А., с речью о нарушениях в работе станции и отставании в планах пуска блока №3. Потом коснулся дисциплины: «Ужесточить контроль…Пресечь нарушения… В этом году у нас уже 8 прогулов по пьянке…

В Славутиче нам дали пока 1100 квартир. Для работы по безвахтовому методу нам нужно иметь 4335 человек, мы имеем сегодня 4837. Из них всего 2500 человек из старого коллектива ЧАЭС. Согласие на переезд в Славутич дали 2023 человека. Где взять остальных? С других станций только 80 человек дали согласие на переезд в Славутич.

В 1987 году через наш отдел кадров прошло 8000 человек, из них мы приняли 2292. Но среди них много случайных людей, поэтому нам надо сохранять старый персонал. Из 823 членов КПСС собираются переезжать только 340 человек. Остальные выдвигают разные причины: 73 человека ссылаются на здоровье, 257 на семейные обстоятельства, остальные – пенсионеры. Индивидуальные собеседования с ними показали, что люди требуют заключения с ними срочных договоров и возможности бронирования жилья в Киеве. У некоторых есть личные обиды, кое-кто остался без наград и поощрений.

С точки зрения обеспечения безопасности мы не можем принять требования не едущих, потому что стабильный коллектив станции необходимо формировать сразу…

Здесь нам нужно принять постановление о том, что коммунисты, отказывающиеся от переселения, не выполняют своей авангардной роли по формированию стабильного коллектива станции и обеспечению ее безопасности…

Что будет с теми, кто не поедет? Будет строго индивидуальный подход, но с позиций постановления, которое мы сегодня примем».

Далее начали выступать коммунисты из цехов.

Киндзицкий (слесарь ТЦ-2) – «Основное упущение состоит в том, что партийная организация должна работать для коллектива. Сейчас доверие коллектива потеряно. Нет действенности в партийных решениях. Нет гласности…

Взаимоотношения парткома с профсоюзной организацией плохие. Профсоюза практически нет. Комсомола тоже. Технической учебы нет. Совет молодых специалистов не работает. Надо показывать работу, а кого тут из руководителей и членов парткома за ее отсутствие наказали? …

Я считаю работу парткома в 1987 году неудовлетворительной».

Белава (ст. мастер ЭЦ) - «Собрание для того, чтобы пар выпустить, или чтобы что-то решать? Меня удивляет оптимизм наших людей! Столько было разговоров безрезультатных. Почему Политбюро решает, кому и куда ехать, а не мы сами решаем? Мы единогласно одобряли раньше действия Сталина, Хрущева, Брежнева и куда они нас завели?! Давайте думать и решать, а не одобрять.

Борис Щербина в мае 1986 года говорил, что на ЧАЭС максимальное загрязнение 10-15 мР/час, и уже снижен уровень в 2-3 раза. Значит Антошкин и Самойленко получил звание Героев за 2-3 миллирентгена?...

В Славутич многие старые работники не хотят ехать. Причины все знают. Я считаю, нужно пойти навстречу людям. Должно быть так – 80% старого персонала оставить, а 20% берем молодых. А не наоборот…

Давайте же сначала думать, потом делать. Нужно дать людям возможность участвовать в принятии решений и народ будет активным. Нужны договоры, особенно с новыми работниками, на срок не более одного года. Если он хороший работник – он будет уверен, что его оставят. Прислушаемся к словам Юрия Щербака – «Если наши голоса не будут услышаны, если карьеру будут делать угодники, если высшей доблестью будет беспрекословное подчинение приказам, то это означает, что Чернобыль нас ничему не научил». (Аплодисменты всего зала).

Анненков Н. (ХЦ) – «…Ходят слухи, что директор и главный инженер после заселения в Славутич уйдут на повышение, а новые руководители о прошлом знать не будут. Много было пустых обещаний от руководителей разных рангов. Это подорвало наше доверие. Я выступаю от коллектива цеха с предложением – старому персоналу дать хотя бы общежития, но не увольнять. Тогда они смогут подготовить себе достойную замену».

Сабирьянов (ЦРБ) - «Я был на прошлом партсобрании, когда секретарь обкома Ревенко обещал ознакомить нас с Постановлением ЦК КПСС, на которое все ссылаются. До сих пор нас с ним не ознакомили. Оно в обкоме, но касается то оно нас, а мы в неведении…

О бронировании жилья – Кольская и Билибинская станции не числятся в разряде аварийных, а ведь там у всех жилье забронировано. Нужно и нам разрешить бронировать жилье, чтобы иметь крепкий персонал». (Аплодисменты).

Богомаз (ЭЦРЛК) – «Задача партии ясна, но правильны ли пути, по которым она решается? Нынешняя ситуация напоминает коллективизацию 30-х годов, когда людей загоняли в колхозы силой. И что получили? С тех пор сельское хозяйство на ноги встать не может.

Вот сегодня нас грозятся уволить, или исключить из партии. Разве это современный подход? Работа по агитации в цехах выполнена полностью, но результатов она не дала. Теперь нужно первым руководителям пойти к людям и выслушать их предложения…».

Лукьяненко В.Г. (секретарь Припятского горкома партии) – «Главная цель – обеспечение безопасной работы станции и формирование постоянного коллектива. Партком ЧАЭС упустил работу в цехах, увлекся внешними вопросами. Партийные бюро в цехах не являются авангардом в своих коллективах. Сегодня нам нужна принципиальная позиция. После индивидуального собеседования с коммунистами по станции пошли анекдоты и слухи, что будут забирать партийные билеты. А если коммунист увольняется и не обеспечивает себе замены, это разве не дезертирство? Уже сейчас нужна программа, как будем переходить на нормальные условия оплаты труда в 1991 году. Нужно готовиться и к выбору коллективами своих руководителей.

В Славутиче не все сразу будет гладко. Всегда есть трудности вначале... Давайте работать!»

Новиков (ЦТАИ) – «Я еду в Славутич, но вопросов у меня меньше не становится. Главный – безопасность ЧАЭС…Нашему цеху, для безвахтового метода, нужно иметь 563 человека, но в Славутич едет только 178. Из них старых кадров всего 60 человек, что составляет 7%. Какая здесь может быть надежность и безопасность?

Что хочу отметить – патологическое недоверие коллектива к администрации и высшему начальству. От нас скрывают тексты Постановлений. Нужно знакомить народ с документами-первоисточниками.

Если человек заключит договор на 3 года, это не значит, что он временный работник. Люди сомневаются в своей социальной защищенности в будущем. Но если жизнь человека будет хорошей, то он останется еще на три года, или насовсем… Пора перестать агитировать нас словами – агитируйте делами!»

Пируев В.А. – «В выступлениях мало прозвучало слов по вопросам жизни станции, волнующим Политбюро и Правительство.

К вопросу о «выпускании пара». Нужно ли его выпускать. М.С. Горбачев уже сказал, что перестройка идет не совсем так, как нужно. Есть молчание у людей. Вроде согласны с перестройкой, но и саботажники. Есть кричащие, на всех и вся. Надо дать оценку себе. Своей роли в обеспечении безопасности, ведь динамика нарушений ухудшается.

Вы хорошо работали в 1987 году. Но в 1988 году надо работать в три раза лучше! Нужно организовать на станции экономический и юридический всеобуч, чтобы со знанием дела вести хозяйство.

По Славутичу – Минздрав одобрил решение на переезд и подписал все бумаги. (Вопрос из зала – кто их видел?).

По жалобам. Они идут от всех, и от новых, и от старых работников. Я даже не назову это жалобами, это предложения, жизненные вопросы. А вопросы есть у всех…

Теперь по делегации от вас в ЦК КПСС, по якобы утаиваемым льготам. Есть ведомства, устанавливающие порядок обращения рабочих коллективов к органам власти. Нужно доверять этим органам. Что положено вам знать, то вам и доводится без изменений…».

Борисевич Я.А. (РЦ-1) – «Оборудование в реакторном цехе старое, работать трудно. Об этом надо думать…В центральном зале нет пособий для учебы нового персонала. Нет схем разреза реактора, тракта ТК, хороших чертежей РЗМ...

Нет точной дозиметрической обстановки по Славутичу. Нужна картограмма его радиоактивного загрязнения, для всеобщего обозрения...

Вот наш день – 8 часов работа, 5 часов мы в пути на работу, 8 часов на сон. Что осталось для семьи, культуры и физкультуры?»

Уманец М.П. – «Я прошу 17 минут. Отвечаю на записки. Вносят предложение – директору, главному инженеру, Сорокину, Спектору и В. Щербине - отработать на ЧАЭС 5 лет. Это поможет создать постоянный коллектив (смех в зале). Так вот, в ЦК КПСС я обещал отработать на ЧАЭС 5 лет. И тех, кого я лично брал на работу, предупреждал о том же…

Критику вашу принимаю с уважением, но я ее взвешиваю применительно к безопасности. На ЧАЭС самым серьезным образом пошатнулась трудовая и производственная дисциплина. Пьяные идут потоком… А сон на рабочем месте? А игры?...

С первого предъявления после ремонта сдается только 10% оборудования! А ведь это работа коллектива, который раньше мог все!...

Где выход? Я вижу выход в том, что завтра 800 коммунистов подадут заявления на переезд в Славутич… Вопрос тяжелый, что выше – личное, или общественное?

Тут бытует мнение, что ваши предложения никто не выслушал. Это не так. Они были высказаны мною на всех уровнях – Ревенко, Щербицкому, Долгих. Нас выслушали самым благожелательным образом, и высказали свои доводы в масштабах области, республики, страны. Теперь настала пора коллективу подчиниться принципам демократического централизма»…

Маломуж В.Г. – «Ваше попустительство и благодушное настроение недопустимо!... Дисциплина упала…Безопасность упала…Наказание неотвратимо!…Мы следим буквально за каждым, за всем, что делается по вопросу переезда в Славутич…Никто насильно переселять вас в Славутич не будет! Будет строго индивидуальная воспитательная работа. Нужно создать группы из руководителей АЭС, с представителями Минатомэнерго, чтобы индивидуально поработали с каждым работником станции, убеждая его принять единственно правильное решение…Вы должны вселять в персонал уверенность, что задачи Постановления ЦК КПСС будут обязательно выполнены!»

Из зала Маломужу передали записку – «Правда ли, что 26 апреля 1986 года вы препятствовали выезду людей из Припяти? Это следует из показаний Владимира Павловича Волошко, Председателя Припятского горисполкома».

Маломуж В.Г. – «Я таких указаний не давал. Что говорил Волошко, я не знаю».

После этого собрание проголосовало за тот же текст Постановления, который был принят предыдущим партсобранием.

В качестве примера индивидуальной обработки персонала, о которой говорил партийный секретарь Маломуж, могу рассказать о своем случае. Со мной провели целый цикл бесед, принуждающих к переезду в Славутич. Последний разговор был с Филимонцевым Ю.Н, начальником Главного Управления по эксплуатации АЭС Министерства атомной энергетики СССР. Юрий Николаевич был «прям и груб», как герой в известной песне В. Высоцкого. Он спросил меня - «Карпан, ты почему не едешь?»

- «Не хочу везти семью в грязь».

Филимонцев напирает – «На что ты рассчитываешь? Куда ты денешься, да тебе в нашей отрасли мы везде перекроем кислород, тебя ни одна станция на работу не примет!»

- «Вот и хорошо. Я давно собираюсь уйти из атомной энергетики».

Филимонцев этому не поверил – «Да? Вначале надо третий блок пустить, а фантазировать будем потом».

Но я не фантазировал, это было давно обдуманное решение. Первый раз я его озвучил на проводах Поздышева Э.Н., когда он уезжал от нас на работу в Москву, начальником одного из Главных Управлений Минатомэнерго. Он сказал мне, что после пуска третьего блока ЧАЭС будет добиваться моего перевода на другую станцию. На должность главного инженера строящейся, или уже действующей АЭС. Я отказался, и объяснил почему. Потому что понял - атомная энергетика приносит больше вреда, чем пользы. И я действительно ушел из атомной энергетики, как только ввели в работу 3-й блок ЧАЭС.

19.03.1988. Оперативное совещание у директора ЧАЭС

Уманец М.П. – «Пора заканчивать переезд в Славутич. Председатель ПК Щербина и завсектором ЦК КПСС Марьин приказали перейти на безвахтовый метод работы в третьем квартале этого года. И если понадобится, они два блока ЧАЭС остановят, чтобы мы успели обучить новый персонал.

Вахт не будет! Оплату переезда в Славутич и ремонт киевских квартир (перед возвратом их в жилой фонд Киева) решено проводить за счет ЛПА».

Послесловие к главе:

– в Славутич переехало всего 450 человек (это 10%) из ответственного и профессионального доаварийного коллектива.

- 11 октября 1991 года загорелся турбогенератор №4 на блоке №2. Сгорело 180 тон турбинного масла, была сильно повреждена кровля машзала – около 2,5 тысяч квадратных метров кровли обрушилось. Второй энергоблок пришлось остановить навсегда.

- 1996 года навсегда был остановлен 1-й блок.

- в 2000 году остановили последний работающий энергоблок (№3). Теперь 3,5 - тысячи человек ездят на неработающую станцию как на работу. Город, живший станцией, стал ловушкой для молодежи.

- уже 10 лет на станцию и город выделяется из госбюджета 50 миллионов долларов в год. И конца этому процессу не видно.

Вот как сегодня оценивает события тех лет бывший директор ЧАЭС Уманец М.П.

(, 2006 г.)

Людмила Полях (корреспондент) - «Вам известна судьба персонала, задействованного на ликвидации последствий аварии в 1987-1988 годах?»

Михаил Уманец – «Это история страшная. Этих людей обидели и обошли. Персонал остановил действующие блоки, обеспечил их безопасное содержание. Почти всех их в начале мая вывезли со станции, а в конце мая позвали обратно. Тогда на Митинском кладбище в Москве уже лежало 27 их товарищей. Им дали квартиры в Киеве. Но параллельно строился город Славутич. И перед этими людьми государство выставило условие - сдаете квартиру в Киеве, тогда получаете квартиру в Славутиче, только на этих условиях сможем оставить вас на работе. Из 5 тыс. персонала осталось на станции только 500 человек. А те, кто покидал ЧАЭС, совершили еще один подвиг. Когда стало ясно, что они покинут ЧАЭС, мы со всего Советского Союза свезли 4,5 тыс. специалистов. И обучить их могли только эти люди, которых выгоняло государство со станции. Позже ни разу от вновь прибывших я не слышал ни одной жалобы о том, что их «учителя» учили их недобросовестно».

Справка

До аварии на ЧАЭС числилось 6506 человек (с учетом работающих на соцобъектах станции в г. Припять) Из них 4400 человек промышленно-производственного персонала. Оперативного персонала было 1300 человек, из них 250 человек - оперативники для 5-го блока.

Пост Чернобыль > Спогади > От Чернобыля до Фукусимы, часть 1-я

Запись была опубликована: glavred(ом) Четверг, 5 мая 2011 г. в 9:56
и размещена в разделе Спогади, Чорнобильська бібліотека.
Вы можете следить за ответами к этой публикации через ленту RSS 2.0.
Вы можете оставить ответ или trackback с вашего сайта.


Источник: http://www.postchernobyl.kiev.ua/ot-chernobylya-do-fukusimy-chast-1-ya-4/


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Поздравления с днем рождения сотруднику Фото и видеосъемка праздников


Проза коллеге увольняется Проза коллеге увольняется Проза коллеге увольняется Проза коллеге увольняется Проза коллеге увольняется Проза коллеге увольняется Проза коллеге увольняется


Рекомендуем посмотреть:




ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ